Ложный след на Марди Гра

      Воздух в участке на следующий день густой и тяжёлый, как перед грозой. Он пропитан запахом старого кофе, пота и немой паники. Всех основных фигурантов дела «Марди Гра» снова собрали в одном помещении — просторной, но унылой комнате для допросов. Тэхён, бледный, с синяками под глазами, ёрзает на стуле, его пальцы бессознательно теребят рукав пиджака. Чонгук стоит рядом, неподвижный и мрачный, как скала, его взгляд прикован к двери. Суён нервно щёлкает зажигалкой, не в силах закурить. Юнги молча смотрит в никуда. Даже кондуктор, вызванный для дачи показаний, выглядит испуганным.       Не хватает только двоих: Чимина, который всё ещё в больнице, и… Хосока.       Именно отсутствие детектива чувствуется острее всего. Его нетерпеливая энергия, его контроль — всё это исчезло, оставив после себя вакуум, который заполняется тревогой и дурными предчувствиями.       — Где детектив? — наконец не выдерживает Чонгук, обращаясь к молодому офицеру, что безучастно дежурит у двери. — Почему его нет?       Офицер пожимает плечами, избегая взгляда.       — Не уполномочен сообщать.       В этот момент дверь распахивается. Входит не Хосок, а начальник городской полиции, грузный, краснолицый альфа, и за ним — пара серьёзных людей в костюмах, явно из прокуратуры. Их лица непроницаемы.       — Господа, дело закрыто, — начальник полиции говорит громко, без предисловий, его голос режет воздух, как нож. — Улики неопровержимы. Мотив ясен.       Он бросает на стол увеличенную фотографию. На ней — Креол, улыбающийся, самодовольный, обнимает за плечи хрупкого, темноволосого омегу с большими, грустными глазами. Юнги замирает на месте, увидев лицо своего младшего брата. Воздух выходит из его лёгких со свистом.       — Ли Бёнджэ и Мин Джиён, — произносит один из людей в костюмах холодным, казённым тоном. — Как выяснилось, состояли в близких отношениях. За несколько недель до своего… ухода… господин Джиён находился в глубокой депрессии. И всё указывает на то, что мистер Ли был к этому причастен. Прямой мотив для мести налицо. К тому же... та вуду-кукла. И сегодня утром найденный порошок на плаще жертвы. Порошок яда, что также был обнаружен на кукле после долгого изучения.       Все взгляды устремляются на Юнги. В его сторону — человека, который и вправду хотел убить. И теперь, с этой фотографией в руках у полиции, он выглядит единственным логичным убийцей.       — Нет… — тихо выдыхает Юнги, но его голос тонет в всеобщем шоке.       — На основании имеющихся доказательств — куклы, кулона, яда, а теперь и мотива — вынесено постановление об аресте господина Юнги по подозрению в убийстве Ли Бёнджэ, — продолжает начальник полиции. — Дело передаётся в суд.       Чонгук молча наблюдает за этим. Он видит, как рушится вся конструкция, которую так старательно выстраивал Хосок. Он видит, как подозрения, которые только что витали над всеми, теперь сваливаются на одного человека. И он видит панический, животный ужас в глазах Тэхёна. Этот взгляд решает всё.       Он делает шаг вперёд.       — Это не он, — его голос громкий и чёткий, он разносится по комнате. — Это я. Я убил Ли Бёнджэ. Я нанял киллера. У меня был мотив — бизнес и… личные причины. Господин Юнги ни при чём.       Он всегда жаждал справедливости. И готов понести за это наказание.       Тишина, повисшая после его слов, оглушительна. Затем её разрывает пронзительный, истеричный крик:       — Нет!       Тэхён вскакивает с места, его лицо искажено гримасой абсолютного отчаяния. Он бросается к Чонгуку, хватает его за рукав, трясёт его.       — Нет! Молчи! Замолчи! Я не позволю! — он кричит, слёзы ручьём текут по его лицу. — Это не ты! Это я! Я это сделал! Я! Понимаешь?!       Он оборачивается к ошеломлённым полицейским, его голос срывается на визг.       — Это я! Я отравил его! Я подсыпал яд в его вино! Я убийца! Арестуйте меня!       Чонгук хватает его за плечи, пытаясь успокоить, прижать к себе, но Тэхён вырывается, его глаза полны безумия и ужаса.       — Тэ, успокойся, что ты несешь… — пытается говорить Чонгук, но Тэхён его не слышит.       — Я думал, он просто уснёт! — рыдает Тэхён, обращаясь уже только к Чонгуку, цепляясь за его грудь, как утопающий. — Я нашёл какой-то порошок в его же кабинете! Я не знал, что это… что это будет так… Я просто хотел, чтобы он отпустил меня! Чтобы он нас отпустил! Я не хотел убивать! Но это я! Это я сделал!       Он говорит это с такой искренней, разрывающей душу болью, что у Чонгука леденеет кровь. Он понимает. Тэхён говорит правду. Его правду. Он абсолютно уверен в своей вине.       И в этот миг Чонгук осознаёт страшную истину: они оба. Оба уверены, что это они убили Креола. Он — что нанял киллера, Тэхён — что подсыпал яд. И это означает, что настоящий убийца… кто-то третий. Кто-то, кто мастерски подставил их обоих.       Но полиции нет до этого дела. Начальник полиции смотрит на истерику Тэхёна с брезгливым недоумением.       — Уведите его, — он кивает одному из офицеров. — Успокоить. Истерика. Понес околесицу от стресса. С него и с господина Чонгука все обвинения сняты. Дело закрыто. Виновный установлен.       Офицеры хватают под руки Тэхёна, который бьётся в рыданиях, пытаясь вырваться, повторяя своё признание. Чонгука оттесняют в сторону.       И тут приходит черёд Юнги. К нему направляются двое крупных офицеров с наручниками.       — Нет! — рычит Юнги, отступая. Его холодная маска окончательно разбита, теперь в его глазах только дикая, животная ярость и невероятное чувство предательства. — Это не я! Вы что, не видите?! Они сами признаются! Это ловушка! Где Хосок?! Где ваш детектив?! Он знает! Он всё знает! Он должен быть здесь!       Его крики никого не трогают. Офицеры хватают его, грубо скручивают ему руки за спину и щёлчком застёгивают холодные металлические наручники. Борьба бесполезна.       — Хосок! — орёт Юнги, уже не пытаясь вырваться, а просто вкладывая в этот крик всю свою ярость и боль. — Хосок, ты слышишь меня?! Ты! Ты знал! Ты предатель! Я тебе поверил! Я думал… я думал ты…       Его голос срывается. Вчерашний вечер в баре, тот неожиданный момент близости, понимания, та лёгкость — всё это теперь кажется таким ядовитым, такой жестокой, продуманной насмешкой. Он думал, что нашёл родственную душу. А оказалось, что его просто отвлекли, усыпили бдительность, чтобы сегодня вот так вот, с руками, связанными за спиной, затолкать в машину.       Его грубо ведут к выходу. Он не сопротивляется, он просто идёт, его спина прямая, но внутри всё разрывается от ненависти и горького, горького разочарования. Он чувствует себя не просто пойманным. Он чувствует себя обманутым. Преданным тем единственным человеком, который, как ему показалось, понял его боль.       Дверь полицейского автомобиля захлопывается с тяжёлым окончательным звуком. Юнги сидит на заднем сиденье, смотря сквозь решётку на удаляющееся здание участка. Его пальцы сжимаются в кулаки, упираясь в холодный пластик сиденья. Он знает только одно: детектив исчез в самый нужный момент. И для него это — главное доказательство вины.       Внутри него горит одно-единственное чувство — яростное, всепоглощающее желание отомстить. Хосоку. Всем им.

***

      Камера. Ночь.       Металлическая дверь с грохотом захлопнулась, щёлкнул тяжёлый замок, и его мир сузился до четырёх бетонных стен, липкого пола и зарешеченного окна где-то под потолком, сквозь которое сочится тусклый свет уличного фонаря. Воздух спёртый, пахнет хлоркой, потом и отчаянием.       Юнги сидит на голой холодной лавке, прислонившись спиной к шершавой стене. Наручники сняли, но на запястьях остались красные, воспалённые полосы — немые свидетельства его бесполезного сопротивления. Он не двигается. Его дыхание ровное, слишком ровное, контролируемое усилием воли.       Тишина в камере оглушительная. И в этой тишине роятся мысли, чёрные, как смоль.       Несправедливо.       Это слово отдаётся в его висках глухим, навязчивым стуком. Оно не кричащее, не истеричное. Оно тяжёлое, как свинец, и горькое, как полынь. Оно пронизывает всё его существо.       Он думает о брате. О его нежной улыбке, о его доверчивых глазах, о том, как тот верил в доброту людей. И о том, как система, закон, эти самые «справедливые» люди в мундирах не смогли, не захотели его защитить. Оставили одного. И он сгорел.       А теперь эта же система, эти же люди в мундирах, так легко, так удобно, решили, что виновен он. Не разобравшись. Не попытавшись понять. Нашли самого удобного козла отпущения. Того, кто странный, кто верит в другую магию, у кого на руках кровь брата и ненависть к убийце. Идеальный кандидат.       Он думает о Хосоке. Об этом предательском уколе боли, острее и ядовитее всего остального. О том, как тот смотрел на него в баре — с пониманием, с какой-то искоркой интереса, как слушал его исповедь. Как позволил ему опустить охрану. «Малыш». Собственное слово теперь обжигает, как раскалённое железо.       И самое горькое — он поверил. На мгновение он позволил себе думать, что не один. Что есть кто-то, кто видит не только подозреваемого, а человека. Оказалось, он видел лишь разменную монету для красивого закрытия дела.       Его пальцы непроизвольно сжимаются, впиваясь в холодное дерево лавки. Ярость, холодная и безмолвная, поднимается из глубины души. Но он не позволяет ей вырваться наружу. Он сжимает её внутри, как в кузнечном горне, превращая в нечто твёрдое, острое, смертоносное.       Он не плачет. Он даже не шевелится. Он просто сидит в темноте своей камеры и смотрит в одну точку перед собой, но видит он не бетонную стену.       Он видит их всех. Каждого. Начальника полиции с его самодовольным лицом. Офицеров с их грубыми руками. Хосока с его лживыми, печальными глазами.       И он даёт себе тихую, непоколебимую клятву. Сквозь стиснутые зубы, в глубине своего изломанного сердца.       Они ошиблись. Они загнали в угол не запуганную овечку. Они посадили в клетку голодного волка. И он найдёт способ выбраться. Он найдёт способ заставить их всех пожалеть о том дне, когда они решили, что правосудие — это всего лишь удобная ложь.       Он закрывает глаза. Внутри него всё горит. Но снаружи — лишь неподвижная, ледяная статуя в полумраке камеры. Ожидающая своего часа.       Время в камере теряет всякий смысл. Оно медленно сочится сквозь решётку окна вместе с бледным светом уличных фонарей. Юнги не спит. Его веки отяжелели от усталости, но мозг лихорадочно работает, перебирая обрывки фраз, взглядов, намёков. Предательство Хосока жжёт изнутри раскалённым металлом.       Внезапно снаружи раздаётся приглушённый шум — шаги, не такие тяжёлые и грубые, как у тюремщиков. Более лёгкие, быстрые. Знакомые. Они замирают у его двери. Ключ со скрежетом поворачивается в замке.       Юнги не шевелится, лишь медленно поднимает голову. Его взгляд, полный немой ненависти, упирается в фигуру в дверном проёме.       Хосок.       Детектив стоит, одетый в тёмную неприметную куртку, а не в свой обычный пиджак. Его лицо серьёзное, во взгляде — не торжество и не ложная жалость, а решимость и странная усталость.       — Вставай, — тихо, но чётко говорит он. — Мы уходим.       Юнги лишь сжимает губы в тонкую презрительную полоску. Он не двигается с места.       — Что, малыш? — его голос хриплый, пропитанный ядом. — Не хватило спектакля в участке? Пришёл лично насладиться зрелищем? Или получить ещё одно признание?       Хосок вздыхает, и в этом звуке — неподдельное раздражение, но не на него, а на всю ситуацию целиком.       — Если бы я хотел насладиться зрелищем, я бы принёс попкорн, а не отмыкал эту дверь. Вставай, Юнги. У нас мало времени. Или ты хочешь остаться тут гнить за преступление, которого не совершал?       — А что, по-твоему, я совершил? — рычит Юнги, наконец поднимаясь. Его тело скрипит от напряжения. — Я поверил тебе. Вот моё главное преступление.       — И я не обманывал, — твёрдо парирует Хосок. — Я закрыл дело для начальства. Для прокуратуры. Для всех этих идиотов, которые жаждут быстрого результата. Я дал им их козла отпущения. Тебя. Чтобы они успокоились и перестали совать свои носы туда, куда не следует.       Юнги замирает, вглядываясь в него сквозь полумрак. В логике есть чудовищный, но железный смысл.       — Почему я? — вырывается у него вопрос, в котором всё ещё бушует обида. — Почему не Чонгук с его «чистосердечным признанием»? Он же сам напросился!       Хосок на мгновение отводит взгляд. В его позе проскальзывает лёгкая неловкость.       —Я не мог, — он произносит тише. — Посмотри на них. Чонгук и Тэхён. После всего, что они прошли... Разлучить их сейчас? Посадить одного в камеру, а другого оставить сходить с ума от вины снаружи? Это было бы... бесчеловечно. Уж прости.       В его голосе нет насмешки. Есть странная смущённая искренность. И эта немыслимая для следователя мотивация обезоруживает Юнги сильнее любой хитрости.       Снаружи доносится сдержанный низкий смех. В проёме двери появляется фигура Чонгука. Он качает головой, глядя на Хосока с какой-то диковатой усмешкой.                    — Боже, детектив, — хрипит он, — вы романтик. Настоящий сентиментальный идиот. Я бы на вашем месте посадил меня без раздумий.       За его спиной виднеется бледное испуганное лицо Тэхёна. Омега смотрит на Юнги с огромными, полными вины и сочувствия глазами.       — Мы... мы знаем, что это не ты, — тихо говорит он. — И не Чонгук. И не я, хоть я и... — его голос дрожит. — Значит, убийца всё ещё на свободе. И мы найдём его. Вместе.       Юнги ошеломлённо переводит взгляд с одного на другого. Эти люди, которые ещё несколько часов назад были для него лишь подозреваемыми и помехами, теперь стоят здесь, объединённые общей целью.       — Зачем? — не понимает он. — Зачем вам всё это? Вы же должны радоваться, что вас исключили из списка подозреваемых.       — Справедливость, — коротко бросает Чонгук, и в его глазах вспыхивает стальная решимость. — Я её добиваюсь. Всегда добивался. Даже такими... кривыми методами.       — А я... я хочу знать правду, — добавляет Тэхён, всё ещё прячась за спиной альфы. — Чтобы наконец перестать бояться.       Хосок снова поворачивается к Юнги. Его взгляд твёрд.       — Твой ритуал не сработал, Юнги. Не потому что ты ошибся. А потому что яды нейтрализовали друг друга. Тот яд, что был в кукле, и тот, что был в вине. Они были антидотами. Креол был уже мёртв, когда твой носитель яда должен был подействовать. И киллер Чонгука... — он бросает взгляд на того, — ... даже не появился на месте. Его наняли, чтобы отвлечь подозрения, но он не приходил.       Кусочки пазла с грохотом встают на место в голове у Юнги. Всё это было инсценировкой. Ловкой, циничной, но единственно возможной.       — Значит... кто-то третий, — тихо произносит он.       — Именно, — кидает Хосок. — И теперь мы — единственные, кто об этом знает и кто может его найти. Неофициально. Тихо. Пока настоящий убийца не спрятал все концы. И для этого тебе нельзя сидеть в этой камере. Тебе нужно быть с нами.       Он протягивает руку. Не для рукопожатия. Чтобы вывести его из камеры.       Юнги медленно выдыхает. Лёд ярости внутри него даёт трещину, сменяясь острым, живым чувством цели. Он кивает, делая шаг вперёд.       — Хорошо, — его голос по-прежнему хриплый, но уже без ненависти. — Давайте найдём этого ублюдка.       Он выходит из камеры, и холодный воздух коридора кажется ему невероятно свежим после спёртой атмосферы заточения. Хосок быстро запирает дверь за ним.       — Никто не заметит твоего отсутствия до утра, — поясняет он, двигаясь вперёд по тёмному коридору. — Дальше — тихо и быстро.       Они маленькой группой движутся по служебным лестницам, обходя посты. Чонгук идёт впереди, его мощная фигура служит щитом. Тэхён жмётся к нему, но его глаза уже не безумные от страха, а сосредоточенные. Хосок замыкает шествие, его взгляд постоянно скользит по сторонам, оценивая обстановку.       Юнги идёт посередине, и его гложет один вопрос. Он не выдерживает.       — Почему? — снова спрашивает он, на этот раз обращаясь ко всем сразу. — Почему вы все... мне помогаете? Вы же должны меня ненавидеть. Думать, что я чокнутый колдун, который хотел убить человека.       Чонгук оборачивается на ходу, его лицо освещено тусклым аварийным светом.       — Хосок всё рассказал. Про бар, — хрипит он. — Ты мог размазать тех козлов по стенке, но не стал. Просто защищал своё. Не каждый альфа на такое способен. У тебя есть принципы. А я уважаю принципы. И ненавижу, когда подставляют.       — А я... я просто верю детективу, — тихо добавляет Тэхён.       Хосок сзади фыркает:       — Не льсти мне, Тэ. Всё проще. Мы все в одной лодке. Всех нас так или иначе сломал Ли Бёнджэ. И теперь кто-то решил продолжить его игру. Или зачистить следы. Нам делить нечего. Кроме желания докопаться до сути.       Они выходят через чёрный ход в глухой тёмный переулок. Свежий ночной воздух обжигает лёгкие. У стены, прислонившись, их ждёт Суён, куря. Увидев их, она швыряет окурок и кивает в сторону припаркованной в тени старой фурнитурной фуры.       — Всё чисто. Поехали.       Юнги снова искренне удивляется:       — Даже ты?       Суён надменно хмыкает.       — Даже я.       Тишина между ними затягивается, слышно лишь их сбивчивое дыхание.       — Ну не, и всё-таки, почему я, а не он? — никак не унимается Юнги, пока они идут по тёмному переулку, и показывает пальцем на спину Чонгука.       Хосок, идущий рядом, закатывает глаза с театральным вздохом, будто этот вопрос ему уже порядком надоел.       — Ну не мог я разлучить эту сладкую парочку, — он отмахивается, словно от назойливой мухи, и кивает вперёд. — Ну, посмотри же на них.       Чонгук и Тэхён идут чуть впереди. Альфа обнял омегу за плечи, прижимая его к себе, а тот, краснея, прижимается к его боку, словно пытаясь спрятаться от всех в его тени. Картина действительно выглядит до невозможности трогательно и… цельно.       Чонгук, услышав это, оборачивается через плечо. На его лице расплывается хитрая, самодовольная ухмылка.       — Что, маг, ревнуешь? Хочешь, чтобы и тебя так же прижали к груди и защитили от злого мира?       Тэхён от такого намёка аж подпрыгивает на месте и заливается таким ярким румянцем, что его видно даже в полумраке.       — Чонгук! — шипит он, пытаясь его оттолкнуть, но тот только крепче прижимает его к себе.       Юнги фыркает, но в его глазах мелькает не злорадство, а скорее насмешливое понимание.       — А ты, Чон, вообще молчи. Я всё ещё уверен, что ты притворяешься и на деле хочешь пристрелить меня на следующей подворотне.       Чонгук громко и от души ржёт. Этот звук гулко разносится по тихому переулку.       — Ой, да заткнись ты! — это уже взрывается Тэхён, совершенно вне себя, аж задыхаясь от возмущения, что кто-то посмел так усомниться в его альфе. Он вырывается из объятий Чонгука и встаёт между ним и Юнги, сверкая глазами. — Не смей так говорить о моём альфе!       Воздух замирает. Даже Чонгук перестаёт смеяться и смотрит на него с широко раскрытыми глазами. Эти слова — «мой альфа» — сказанные с такой искренней, пылающей яростью и преданностью, падают в тишину, как зажжённая спичка в бензин. Сердце Чонгука сжимается от такой мощной внезапной волны нежности и любви, что у него перехватывает дыхание.       Он не говорит ни слова. Он просто делает шаг вперёд, властно притягивает Тэхёна за талию к себе и страстно, без всяких церемоний, целует его прямо перед Юнги и Хосоком.       Это не нежный поцелуй. Это заявление. Властное, голодное, с глубоким проникновением языка во влажный рот. Он подцепляет нижнюю губу, затем снова ныряя своим языком в чужой рот, играясь с омежьим, словно онемевшим. Альфа безраздельно заявляет свои права на его «пташку». Тэхён на мгновение замирает от шока, а затем тает в этом поцелуе, его рука непроизвольно цепляется за плечо Чонгука.       Чонгук отрывается так же резко, как и начал, оставив Тэхёна запыхавшимся, с опухшими, блестящими губами и пунцовыми щеками.       — И я тебя люблю, пташка, — произносит он хрипло, глядя ему прямо в глаза, и его взгляд полон такой обжигающей нежности, что Тэхён готов провалиться сквозь землю. Он бормочет что-то невнятное и отворачивается, пытаясь скрыть своё смущение.       Чонгук после поворачивается к Юнги, который наблюдает за этой сценой с приподнятой бровью и лёгкой усмешкой.       — А что насчёт тебя... — Чонгук разводит руками. — Мне же нужно кого-то подстёбывать.       Юнги фыркает.       — Скорее подъёбывать. И спасибо за бесплатную порнуху. Я чуть глаза не отвёл.       Хосок закатывает глаза так сильно, что, кажется, они вот-вот застрянут у него в черепе. Тэхён издаёт жалобный звук и пытается стать ещё меньше, а Чонгук лишь победно смеётся, довольный произведённым эффектом. Суён лишь молча наблюдает за всем этим, что на неё ну очень не похоже.       Вместо язвительного комментария или театрального вздоха она просто идет, засунув руки в карманы дорогого пальто, и смотрит на эту сцену с необычным для себя выражением — не брезгливости, а скорее... усталой отстранённости.       «Ну вот, опять эти страсти-мордасти», — проносится у неё в голове. Но в её мыслях нет привычной язвительности.       На самом деле, она его совсем и не ненавидит, этого Тэхёна. Жалкий он какой-то. Запуганный. Как тот кролик перед удавом. Совсем как...       Она ловит себя на том, что чуть не провела параллель с тем другим мальчиком, о котором старается не вспоминать.       Ей нужно было так себя вести, играть роль ревнивой истерички. Потому что так положено. Потому что все ждут, что жена будет рвать и метать, узнав об измене. А кому нужны лишние вопросы? Лучше пусть думают, что она глупая и предсказуемая.       Она смотрит на запыхавшегося, ярко-красного Тэхёна, который пытается спрятаться за своего альфу, и её даже немного щемит где-то глубоко внутри.       «Дурак ты, мальчик. Думал, я тебя правда ненавижу? Да мне на тебя наплевать. Ты был просто ещё одной его игрушкой. Как и я, впрочем. Просто моя клетка была позолоченной, а твоя... твоя была совсем тесной. Мне даже немного жаль, что я на тебя так шипела. Но таков был мой образ. Моя защита», — проскальзывает мысль.       Она отводит взгляд, глядя в тёмную даль, где скрылась её свобода. Ей всё это уже неинтересно. Их драмы, их поцелуи, их выяснения отношений. У неё есть свои собственные, настоящие чувства. И единственный человек, чьё мнение её сейчас волнует, — это Чимин.       Её пальцы сами собой находят в кармане телефон. Она бросает лишь быстрое: "Ну раз мы разобрались — пока!", отходит на несколько шагов в сторону, в тень, оставляя мужчин, что отвечают простым: "До встречи!", разбираться со своими эмоциями. Набирает быстрый номер.       — Всё кончено, — говорит она тихо, как только на той стороне снимают трубку. Голос её теряет всю театральность, становясь простым и усталым. — Я еду к тебе.       Не дожидаясь ответа, она кладёт трубку. Она бросает последний, ничего не значащий взгляд на странную четверку — детектива, мага и влюблённых дурачков — разворачивается и уходит твёрдым, быстрым шагом, не оглядываясь. Её каблуки чётко отбивают ритм на асфальте. Ритм её нового начала.       Через пятнадцать минут она уже оказывается в больничной палате, которая пахнет антисептиком и тишиной. Чимин лежит бледный, но уже пришедший в себя, с капельницей в руке. Его глаза светятся тревогой, которая сменяется волной дикого облегчения, когда дверь открывается и входит она.       — Суён... — его голос хриплый, слабый.       — Тихо. Ты только недавно отошел. Те пьянчуги поплатятся за то, что избили тебя просто так, от скуки, — шепчет она, подходя к кровати и думая о том, что всегда не любила такие праздники как "Марди Гра". Всякие придурки лезут. Как и к Чимину в тот вечер, когда он выходил с остальными на улицу.       Её холодная маска окончательно тает, сменяясь выражением такой нежности, которую никто и никогда бы не заподозрил в чопорной и надменной миссис Ли. Она садится на край кровати, осторожно, чтобы не задеть трубки, и берёт его свободную руку в свои. Её пальцы, обычно такие холодные, сейчас тёплые.       — Всё прошло удачно, — говорит она, гладя его костяшки. — Все в безопасности. Глупый мальчишка-певец со своим альфой, тот странный тип с куклами... Даже детектив вроде цел. Всё кончилось.       Она не говорит о своих подозрениях. Это их больше не касается. Это чужая история.       Чимин слабо сжимает её пальцы в ответ, его глаза блестят.       — Я так боялся за тебя, — признаётся он. — Когда меня... когда я очнулся здесь, я не знал, что думать.       — Я знала, что ты оклемаешься, — её губы растягиваются в лёгкой, искренней улыбке. — Ты сильный. Сильнее, чем кажешься.       Он смотрит на неё, и в его взгляде — вся вселенная обожания и преданности.       — Я люблю тебя, — выдыхает он, и в этих простых словах — вся его суть.       — И я тебя люблю, — отвечает она без тени сомнения или кокетства. Это констатация факта. Самого главного факта в её жизни сейчас.       Они молчат несколько секунд, просто глядя друг на друга.       — Как только ты окрепнешь, — начинает Суён, её голос снова становится деловым, но теперь это планы на их общую жизнь, — мы свалим отсюда. Куда-нибудь далеко. Где тепло и много солнца. Где никто не знает ни меня, ни тебя. Ни Ли Бёнджэ, ни его дурацких дел.       — Согласен, — тут же кивает Чимин, и в его глазах загораются огоньки надежды. — На край света. Только бы с тобой.       Она наклоняется и мягко, бережно целует его в лоб, потом в губы — короткий, но полный обещания поцелуй.       — Тогда выздоравливай быстрее, — шепчет она ему прямо в губы. — Наше путешествие только начинается.       Она остаётся сидеть с ним, держа его руку, пока он снова не начинает дремать. Она смотрит на его спящее лицо, и впервые за долгие годы её сердце не сжато ледяным обручем условностей и притворства. Оно, кажется, наоборот стало больше. Готовое принять эту новую рискованную, но такую желанную свободу. Вместе с ним.       Тем временем, под перебранку и смех, четверка добирается до машин. Чонгук и Тэхён прощаются с Хосоком и Юнги.       — Встретимся завтра, — кидает Чонгук, уже открывая дверь своего чёрного «Бугатти». — Не деритесь без нас.       Они садятся в машину. Чонгук за руль, Тэхён на пассажирское сиденье. Дверь захлопывается, и мир снаружи остаётся за тонированными стёклами.       Чонгук заводит двигатель. Рев мотора — низкий, мощный, уверенный — заполняет салон. Он ловко перехватывает руль, его большие сильные руки, увитые вздутыми венами, уверенно лежат на шкуре, его взгляд сосредоточен на дороге. Он выглядит… невероятно властно. И сексуально.       Тэхён, сидя рядом, не может оторвать от него взгляда. Он видит, как играют мышцы на его предплечьях, когда он переключает передачу, как его профиль кажется таким твёрдым и решительным в свете приборной панели. И он чувствует, как по его телу разливается знакомая смущающая теплота. Он чувствует, как ткань его брюк в области пятой точки становится влажной. Он потек. Естественной смазкой. От того, как его альфа… водит машину, вашу ж мать.       Он съёживается на сиденье, пытаясь сделать вид, что всё в порядке, скрещивает ноги, отворачивается к окну, чувствуя, как горит всё его лицо. Он ругает себя про себя за эту немедленную животную реакцию.       Но Чонгук всё замечает. Он всегда замечает. Его взгляд скользит по скрещённым ногам Тэхёна, по его напряжённой позе, и он чувствует его запах — он становится гуще, слаще. Его собственное тело мгновенно откликается. Член напрягается, больно упираясь в ширинку брюк. Он тихо, сдавленно матерится себе под нос.       — Блять… что же ты со мной делаешь, малыш?       Он резко, почти опасно, съезжает с главной трассы на пустынную грунтовую дорогу, ведущую в сторону пустыря, и глушит двигатель. В наступившей тишине слышно только их учащённое дыхание.       — Чонгук? — испуганно шепчет Тэхён. — Что? Что случилось?       В ответ альфа молча отстёгивает его ремень безопасности. Его движения быстрые, точные. Он берёт Тэхёна за бёдра и пересаживает его к себе на колени, спиной к рулю. Его широкие ладони немедленно ложатся на его округлые ягодицы, сжимая их сквозь ткань брюк, ощущая влажность.       — Чонгук! Нет! — Тэхён пытается вырваться, его уши пылают. — Мы не можем! Это… это же практически публично! Кто-то может увидеть!       Его протесты слабы, потому что его тело уже предательски выгибается навстречу этим прикосновениям, и из его горла вырывается тихий сдавленный стон.       Чонгук прижимает его к себе, его губы находят его ухо.       — Отпразднуем нашу свободу, ну? — он шепчет, и его голос низкий, бархатный, полный обещаний. Он покрывает чужую шею воздушными поцелуями, умелыми пальцами скручивая уже успевшие набухнуть соски через тонкую ткань, так и вырывая из омеги постанывания.       — Пожалуйста, птенчик… Разочек, ну…       Тёплое дыхание в ухе заставляет Тэхёна вздрогнуть. Он весь покрывается мурашками и ещё сильнее течёт. А Чонгук это чувствует буквально на себе. Его собственные брюки пропитываются этой влажностью. И запах джина усиливается. Блаженство...       — С-секс для тебя праздник? — вырывается у Тэхёна сдавленный хриплый вопрос, пока он пытается хоть как-то сохранить остатки рассудка. А ещё ему жутко стыдно ха то, что он точно испортил свои дорогие брюки, вероятно, замарал сиденье, а теперь ещё и альфьи брюки. Но этот стыд он оставит на потом.       Чонгук отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд тёмный, горящий, полный абсолютной уверенности и желания.       — Да, — он басит твёрдо и коротко, и в этом одном слове — вся его суть. Для него это и есть праздник.       И Тэхён понимает, что проиграл. Да он, в общем-то, и не хотел выигрывать. Он кивает, совсем чуть-чуть, и прячет своё пылающее лицо в шее Чонгука.       — Только… быстро, — шепчет он ему в кожу.       Чонгук лишь низко смеётся и принимается расстёгивать его брюки.

***

      Хосок и Юнги тем временем стоят у скромной, неброской машины детектива. Юнги смотрит вслед уезжающему «Бугатти», который скрывается в ночи. Суён тоже уже ушла.       — У них сейчас будет секс в машине, да? — вдруг совершенно серьёзно и в лоб спрашивает он.       Хосок, который как раз открывал водительскую дверь, замирает. Он поворачивается, смотрит на Юнги своим непроницаемым взглядом, а затем медленно, очень медленно кивает.       Затем они оба, одновременно, не выдерживают и заливаются громким смехом. Это смех облегчения, снятия напряжения и абсурдности всей ситуации.       — Садись в машину, — говорит Хосок, уже открывая дверь и садясь за руль.       Юнги, всё ещё посмеиваясь, остаётся стоять на месте, задумавшись.       Хосок замечает это, ведь альфа не сдвинулся с места, спускает стекло со стороны пассажира и, всё ещё улыбаясь, бросает:       — Давай, выбор за тобой. Спать на твёрдом и неудобном диване или спать на твёрдом и холодном асфальте.       Юнги фыркает.       — Значит, плохо или ещё хуже?       Хосок утвердительно кидает головой, заводя двигатель.       — Так точно!       Юнги в итоге лишь громко вздыхает, закатывает глаза к небу, как бы говоря «ну что же поделать», и покорно садится на пассажирское сиденье. Дверца захлопывается, и машина Хосока тихо отъезжает от тротуара, растворяясь в ночном потоке машин, оставляя позади переулок и тюрьму, по крайней мере, на одну ночь.       Машина Хосока — элегантный, тёмно-серый седан премиум-класса — бесшумно скользит по ночным улицам. В салоне пахнет дорогой кожей, свежемолотым кофе из автотермоса и его собственным, едва уловимым ароматом — чистым, как свежее бельё, с лёгкой, почти неуловимой горчинкой полыни.       Юнги молчит, уставившись в окно на проплывающие мимо огни. Его тело всё ещё помнит холод камеры, а в ушах звенит от недавней ярости. Теперь её сменила тягучая, изматывающая пустота.       Хосок не пытается заговорить. Он просто ведёт машину, его руки уверенно лежат на руле, взгляд прикован к дороге. Эта тишина между ними уже не враждебная, а какая-то усталая, общая.       Вскоре они въезжают в респектабельный район, сворачивают на тихую ухоженную улицу и останавливаются у современного жилого комплекса. Хосок глушит двигатель.       — Приехали, — говорит он, снимая перчатки. — Добро пожаловать.       Его квартира просторная и светлая, даже в ночное время. Большие панорамные окна открывают вид на спящий город. В воздухе витает лёгкий аромат сандала и свежесваренного кофе. Интерьер — минималистичный, но дорогой: дизайнерский диван, книжные полки до потолка, строгая, но удобная мебель. Всё дышит порядком и вкусом, но без вычурности. Это место успешного, собранного человека, ценящего комфорт и уют.       — Проходи, чувствуй себя как дома, — Хосок вешает ключи на медный крючок у зеркала в прихожей. — Снимай обувь, если хочешь. Я не фанат церемоний.       Юнги молча разувается, чувствуя контраст между этой тёплой ухоженной квартирой и холодной камерой, из которой его только что вытащили.       Хосок проходит на кухню, открывает матовую дверцу холодильника. Внутри царит идеальный порядок.       — Голоден? Могу предложить пасту с трюфелями. Или просто омлет. Если хочешь, могу предложить чай и бутерброды с колбасой.       Юнги качает головой. Еда — последнее, о чём он сейчас думает.       — Спасибо, нет. Если можно, я просто... приму душ.       — Конечно, — Хосок указывает рукой на коридор. — Ванная — вторая дверь справа. В шкафчике всё есть: новые полотенца, средства для душа. Бери, что понравится. Я пока приготовлю тебе постель в гостевой.       Юнги кидает короткое «спасибо» и, не глядя по сторонам, направляется в указанном направлении. Он чувствует себя выжатым лимоном, и единственное, чего он хочет, — это смыть с себя запах тюрьмы и весь этот кошмарный день.       Хосок смотрит ему вслед, пока дверь в ванную не закрывается. Он замирает на мгновение, прислушиваясь к звуку щелчка замка и через паузу — к приглушённому шуму льющейся воды. Только тогда его плечи чуть расслабляются.       Он поворачивается, чтобы идти в гостевую спальню за постельным бельём, и его взгляд случайно скользит по приоткрытой двери в его кабинет.       Обычно эта дверь всегда плотно закрыта. Сегодня она приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Щель тёмная, зияющая.       Ледяная волна прокатывается по его спине. Он замирает на месте, сердце начинает биться чаще. Он бросает быстрый взгляд в сторону ванной — оттуда доносится ровный шум воды. Юнги явно только начал мыться.       Медленно, почти беззвучно, Хосок подходит к приоткрытой двери и мягко толкает её.       Комната внутри — полная противоположность уютной гостиной. Это нервный центр, святилище одержимости.       Вся стена представляет собой гигантскую пробковую панель, испещрённую фотографиями, картами, распечатками, сводками. В центре — увеличенный портрет Ли Бёнджэ, его самодовольная ухмылка пронзена острой красной булавкой. От неё, как паутина, расходятся нити — красные, чёрные, синие.       Одни нити ведут к фотографиям Джиёна — улыбающегося, грустного, задумчивого. Другие — к снимкам Тэхёна, Чимина, Чонгука, самого Юнги. Третьи — к схемам клубов «Марди Гра», финансовым документам, спискам поставок.       Но самое главное — в самом центре, в отдельной рамке под стеклом, висит та самая пожелтевшая фотография из его кабинета: он и Джиён, молодые, счастливые, беззаботные. Рядом, приколотая булавкой, лежит аккуратно сложенная записка, написанная торопливым почерком Джиёна:       «Хосок-хён, ты самый лучший! Мы будем всегда вместе, я обещаю! Твой Джиён».       И чуть ниже, уже другим, твёрдым и безжалостным почерком, выведено чёрными чернилами рукой самого Хосока:       «Он сломал твоё обещание. Но я сдержу своё. За тебя, Джи. За нас».       Воздух в комнате спёртый, густой от боли, ярости и холодной, выверенной до мелочей решимости, которые годами копились между этими стенами. Это не просто стена расследований. Это стена мести.       Омега стоит в этой комнате, его лицо в полумраке кабинета кажется высеченным из камня. Ни тени сомнения, ни капли раскаяния. Лишь абсолютная всепоглощающая уверенность.       Внезапно сзади раздаётся тихий прерывистый вздох.       Хосок резко оборачивается. В двери, опёршись плечом о косяк, стоит Юнги. Он уже не в грязной одежде, а в просторном чёрном халате Хосока. Его волосы влажные, лицо бледное, но глаза… глаза горят холодным, пронзительным пониманием. Он видел. Всё видел.       — Так это… правда, — прошептал Юнги, и это не вопрос, а констатация леденящего душу факта. Его взгляд скользит по стене, по фотографии Джиёна, по надписи. — Это ты. С самого начала.       Хосок замирает. Все его тщательно выстроенные стены рушатся в одно мгновение. Он не пытается отрицать, не пытается лгать. Вид его святыни, осквернённой чужим взглядом, парализует его. Он просто стоит, опустив руки, и смотрит на Юнги с немым отчаянием.       — Он… он сломал его, — голос детектива — это хриплый, надтреснутый шёпот, в котором слышны годы выстраданной боли. — Не просто убил. Он уничтожил. Довёл до того, что тот сам… сам взял и… — он не может договорить, сжимая виски пальцами, будто пытаясь выдавить из себя память. — А потом жил, как ни в чём не бывало. Улыбался. Тратил свои грязные деньги. Покупал себе новых игрушек. Использовал Тэхёна. Твои ритуалы… всё это было поздно. Слишком поздно.       Юнги медленно делает шаг вперёд, потом ещё один. Он подходит совсем близко, его взгляд прикован к лицу Хосока.       — Как? — один-единственный вопрос, вырвавшийся сдавленно.       Хосок закрывает глаза. Картина всплывает перед ним с пугающей яркостью.       — Он всегда пил один и тот же алкоголь перед сном. Арманьяк, старый, из особого запаса. Я подменил бутылку. Заранее. Добавил туда… миорелаксантов. Сильных. Чтобы парализовало. А потом… — его голос срывается, и он с силой выдыхает, — потом вошёл. Он лежал на кровати. Дышал. Смотрел на меня стеклянными, ничего не понимающими глазами. И я… я вложил ему в руку его же пистолет. Направил. И помог нажать на курок. После этого я тщательно избавился от явных улик... А то, что мы все хотели его убить только сыграло мне на руку.       Он открывает глаза, и в них — не гордость, не злорадство. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и горечь.       — Это было тихо. Глухо. И очень… аккуратно. Как и положено на моей работе.       Он умолкает, ожидая удара, осуждения, ненависти.       Но Юнги молчит несколько долгих секунд. Он смотрит на эту стену, на фотографию своего брата, на лицо Хосока, искажённое болью.       — Он страдал? — наконец спрашивает он тихо.       — Нет, — тут же резко отвечает Хосок. — Только в самом конце. Только секунду. Я проследил за этим. Я не маньяк. Я был… палачом. Исполнителем высшей справедливости.       И тогда Юнги делает то, чего Хосок не ожидал абсолютно. Он медленно, очень медленно поднимает руку и кладёт её на его плечо. Тяжёлый, тёплый, живой груз.       — Спасибо, — выдыхает Юнги, и в его голосе нет лжи. Лишь странное, щемящее облегчение. — Я бы сам не смог скорее всего. Не хватило бы духа. Или… или совести. Спасибо, что избавил этот мир от этого монстра.       Хосок замирает, не в силах поверить. Он ждал всего чего угодно — удара, крика, полиции. Но не… благодарности. Не понимания.       — Я… я стал тем, кого всю жизнь ловил, — шепчет он, и его голос наконец даёт трещину, в нём проступает неподдельная детская растерянность и ужас перед самим собой.       — Нет, — твёрдо говорит Юнги, сжимая его плечо. — Ты стал тем, кто наконец-то восстановил баланс. Кто заплатил той же монетой. Он отнял у тебя самое дорогое. И ты отнял у него всё.       Он смотрит Хосоку прямо в глаза, и в его взгляде больше нет ни холодности, ни подозрения. Лишь та же самая, знакомая боль, и странное, рождённое в кромешной тьме, единение.       — Ты не один, — говорит Юнги. — Теперь ты не один со всем этим. Я знаю. И я… с тобой.       Эти слова становятся последней каплей. Вся выдержка, всё железное самообладание Хосока рушатся. Он не плачет, нет. Он просто издаёт сдавленный, горловой звук, и его тело слегка подрагивает. Годы одиночества, ноши, страшной тайны — всё это выходит наружу в этом одном, тихом содрогании.       Юнги не говорит больше ни слова. Он просто закрывает расстояние между ними и обнимает его. Обнимает крепко, давая тому укрыться в этом молчаливом причастии.       Хосок сначала замирает, а потом его руки медленно поднимаются и сжимают ткань халата на спине Юнги. Он держится за него, как утопающий за соломинку, единственную опору в мире.       Они стоят так посреди тёмной комнаты, два одиноких человека, нашедших друг друга на пепелище общей трагедии.       Потом Юнги медленно отстраняется, всё ещё держа Хосока за предплечья. Его взгляд твёрд и полон решительности.       — Что будем делать? — спрашивает он уже деловым тоном.       Хосок делает глубокий вдох, вытирая лицо ладонью. Профессионал в нём просыпается мгновенно.       — Ничего. Дело закрыто. Виновный «установлен». Ты — единственный, кто знает правду. И это останется между нами. Навсегда.       Юнги кивает.       — Значит, будем жить дальше. Как ни в чём не бывало.       — Да, — соглашается Хосок. И впервые за несколько лет в его глазах появляется нечто, отдалённо напоминающее надежду. — Только… не совсем как ни в чём не бывало.       Он смотрит на Юнги, на его сильные плечи, на упрямый подбородок, на глаза, в которых он видит отражение собственной боли и силы.       — Останешься? — слышит он собственный голос, тихий и неуверенный. — Не только на эту ночь.       Юнги отвечает не словами. В его глазах вспыхивает тихий, безграничный свет, он медленно наклоняется, стирая последние сантиметры разделявшего их расстояния, и его губы касаются губ Хосока.       Это простое соединение. Тепло кожи, легкое движение, едва уловимое дрожание в точке соприкосновения. Дыхание Юнги смешивается с его дыханием, становясь общим, ровным и спокойным.       Ладонь Юнги ложится на шею Хосока, большой палец находит пульс, бьющийся под кожей. Пальцы Хосока автоматически вцепляются в складки халата на спине Юнги, ощущая напряжение мышц под тканью.       Нет страсти, нет обещаний — только тихое изучение. Мягкое давление, смена угла, чуть более глубокий вдох. Мир сужается до этого: до тепла губ, до тяжелой руки на затылке, до спокойного ритма дыхания, который они теперь делят на двоих.       Это поцелуй-обещание. Обещание быть рядом. Обещание начать всё с чистого листа. Вместе.       — Остаюсь, — шепчет он ему прямо в губы, когда их лица чуть отдаляются. — Куда я теперь денусь от своего следователя? Придётся присматривать за тобой, малыш. А то ещё натворишь дел.       В его голосе снова появляются знакомые нотки лёгкой насмешки, но теперь в них — не яд, а тёплая, почти нежная снисходительность.       Хосок фыркает, но его руки не отпускают Юнги.       — Как скажешь, колдун.       Они стоят ещё мгновение, лоб в лоб, дыша одним воздухом, одним прошлым и, возможно, одним будущим.       Потом Хосок отступает на шаг, но его пальцы сплетаются с пальцами Юнги.       — Чай? — предлагает он просто, как будто они только что обсуждали погоду.       — С арманьяком, — парирует Юнги, и на его лице наконец появляется та самая, настоящая, без тени тяжести улыбка. — После такого только с ним.       И они идут на кухню, оставляя за спиной запертую дверь в кабинет. Тайна остаётся тайной. Но теперь её ноша разделена надвое. И от этого она уже не кажется такой невыносимой.       Всё тайное стало явным. И это стало началом чего-то нового.