Ложный след на Марди Гра

      Кабинет следователя Хосока в участке тесный и душный. Воздух спёртый, пахнет старой бумагой, пылью и слабым, но въедливым ароматом дешёвого кофе. На столе горой лежат папки с делами, а на единственной свободной стене висит большая карта города, испещрённая пометками.       Но взгляд Юнги цепляется не за карту. Он застревает на скромной, почти незаметной в углу стола рамке. На пожелтевшей фотографии двое мальчишек-подростков обнимаются, широко улыбаясь в объектив. Его младший брат, хрупкий омега с большими, слишком серьёзными для его возраста глазами, застенчиво прижимается к высокому, улыбающемуся парню с тёмными, живыми глазами — молодому Хосоку. Они выглядят счастливыми. Беззаботными. Такими, какими Юнги своего брата уже не застал.       Хосок, занятый раскладыванием на столе файлов по делу «Марди Гра», прослеживает за его взглядом. Рука детектива на мгновение замирает над бумагами, пальцы чуть сжимаются. Он не переворачивает её, лишь слегка сдвигает рамку в сторону, словно старается убрать её с прямой линии обзора, но не скрыть полностью.       — Садитесь, — голос Хосока звучит устало, но без прежней металлической твёрдости. В нём слышима скорее утомлённая резиньяция, чем желание давить.       Юнги медленно опускается на стул напротив. Его собственная маска холодного безразличия дает трещину, обнажая на мгновение что-то живое и уязвимое. В его глазах читается немой вопрос. "Ты его знал?"       — Мы были лучшими друзьями. Я так полагаю, он обо мне не рассказывал. Хм. Зато довольно часто о тебе вспоминал, — тихо говорит Хосок, не глядя на него, а разглаживая листок бумаги на столе. — Говорил, что его старший брат — самый сильный человек на свете. Что ты всегда найдёшь выход из любой ситуации. Даже самую… нетрадиционную магию.       Он поднимает взгляд. В его глазах нет осуждения. Лишь лёгкая грустная усмешка.       — Жаль, что он не видит тебя сейчас. Запутавшегося. Играющего в опасные игры с ядами и куклами, вместо того, чтобы просто попросить о помощи.       Удар точный и беспощадный, но нанесённый с сожалением, а не со злорадством. Юнги откидывает голову, старается сохранить равнодушие, но пальцы его непроизвольно сжимаются в кулаки.       — Я… не знаю, к кому можно обратиться. После того как его не стало… — голос Юнги срывается, — кажется, все двери закрылись.       — Моя дверь всегда открыта для него, — так же тихо отвечает Хосок. — И для тех, кого он любил. Даже если они слишком горды, чтобы в неё постучать.       — Эта кукла, Юнги. С иглой. С фотографией. Она в твоём багаже. Ты ненавидишь Ли Бёнджэ. У тебя есть мотив. И теперь на тебя есть улика. Дай мне понять. Помоги мне вычеркнуть тебя из списка подозреваемых. Зачем? Это ритуал?       Юнги замирает. Давление иное — не следователя, а человека, который знал и любил его брата. Который, кажется, искренне хочет понять.       — Это особый ритуал, — выдыхает он, и слова вырываются наружу сами, облегчая груз, который он несёт в себе. — Это отчаяние. Я знаю, что Бёнджэ морально травил Тэхёна. Медленно. Чтобы сломать. Как он сломал… — он не может договорить, но боль в его глазах говорит сама за себя. — Яд можно использовать по-разному. В малых дозах… один яд может стать противоядием для другого. Мне нужно было отравить не только мистера Ли, но и куклу… чтобы зарядить куклу нужной энергией и привести обряд в действие. Это ритуал освобождения. Он должен был лишить Креола сил издеваться над другими. Я хотел защитить Тэхёна. Чтобы негодяй не сломал ещё одну жизнь.       Он умолкает, тяжело дыша. Признание, сделанное не под нажимом, а в тихом, наполненном общей болью кабинете, повисает в воздухе.       Хосок медленно откидывается назад. Его взгляд становится мягче.       — И у тебя не получилось. Твой ритуал не удался. Потому что яд не понадобился. Кто-то опередил тебя.       Юнги молча кивает, не в силах вымолвить ни слова. Усталость и опустошение накатывают на него волной, но теперь в них есть и доля облегчения.       Хосок вздыхает. Он берет в руки рамку с фотографией, смотрит на улыбающееся лицо младшего брата Юнги.       — Он бы тебя отчитал за такие методы. Но… пожалуй, понял бы. Он всегда верил, что люди творят безумные вещи от безысходности. И от любви, — он ставит фотографию на место, теперь прямо перед собой. — Он бы очень хотел, чтобы ты перестал прятаться за этими колдовскими штучками. И позволил кому-то помочь. По-настоящему.       Они сидят в тишине, разделённые столом, но связанные теперь общей памятью и общим горем. Воздух между ними меняется, становится менее враждебным, более… интимным.       Хосок не отвечает. Он молча смотрит на Юнги, и его взгляд становится не мягче, а каким-то остекленевшим, уставшим. Рука детектива медленно, почти против воли, тянется к верхнему ящику, открывает его и достаёт оттуда потрёпанный блокнот в кожаной обложке.       — Джиён вёл дневник, — голос Хосока плоский, безжизненный, будто читает сводку погоды, но в этой монотонности слышится такая натянутая струной боль, что по коже бегут мурашки. — Последняя запись… Он писал, что боится. Что попал в ловушку. Без выхода, — пауза. Гулкая. — Но что есть несколько человек. Которые верят в него. И одним из них является его старший брат, — Хосок поднимает на Юнги глаза, и в этой мёртвой глади его взгляда тонет море немой вины.       Проходит пару секунд и он продолжает:       — Он просил у тебя прощения. За то, что не был таким же сильным, как ты. За то, что подвёл. А вторым человеком оказался я... Он очень сожалел, что отдалился от нас и доверился не тем людям. Доверился мистеру Ли, а тот... Просто морально травил его. Это гнилой человек, ему было плевать на чувства Джи. Твой брат был для него игрушкой. В общем-то, как и Тэхён. Я удивлён, что этот омега до сих пор продержался. Ведь Джиён не смог. Он просто не выдержал, и... закончил само... — запинается, — ...самоубийством.       Он судорожно, рвано выдыхает и протягивает блокнот. Движение резкое, отрывистое, будто рука действует сама по себе. Юнги берёт его дрожащими пальцами, ощущает под подушечками шершавую, потёртую кожу обложки, не в силах оторвать взгляд от знакомого почерка. Узкие, чуть угловатые буквы, торопливые закорючки на полях — всё это оживляет призрака его брата с такой болезненной чёткостью, что на мгновение кажется: вот-вот из страниц прозвучит его смех. Воздух в кабинете сгущается, наполняясь воспоминаниями о том, кого больше нет.       — Почему… почему ты не отдал это мне раньше? — вырывается у Юнги шёпот, в котором смешаны боль и недоумение.       Губы Хосока искривляются в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но настолько горькой, что смотреть на это больно.       — Не мог, — односложно, тихо, и в этом слове — обвал. — Это было всё, что осталось. Единственное доказательство. Что я хоть что-то для него значил. Что пытался, — голос всё такой же ровный, но в нём начинает звенеть стеклянная опасная хрупкость. — Ношу с собой. Каждый день. Как проклятие. Как напоминание. Что опоздал.       Слёзы, которые он, казалось, давно похоронил, молча катятся по его щекам. Он не пытается их смахнуть, просто сидит, сгорбившись, позволяя своей броне треснуть и осыпаться прямо перед тем, кто, как он вдруг слепо верит, не ударит по слабому месту.       — Я так устал быть сильным, — голос наконец срывается с каменной монотонности, в нём проступает хриплая, измотанная резинка отчаяния. — Все смотрят. Ждут решений. Ждут, что я всё исправлю. А я… — он замолкает, сжимая виски пальцами, и следующая фраза выходит уже совсем тихо, почти исповедально: — Я просто хочу, чтобы кто-то увидел. Что я тоже могу ошибаться. Что мне тоже больно. Что я тоже нуждаюсь…       Он не договаривает, но эти слова висят в воздухе, оголённые и беззащитные.       Юнги замирает, увидев эту щемящую уязвимость. Внезапно он понимает, что они — два берега одной реки, два одиноких острова, затерянных в одном и том же горе.       Его инстинкты, дремавшие до этого, тихо шевелятся. Не желание доминировать, а что-то более глубокое — потребность прикрыть, защитить, дать опору этой обнажённой боли.       — Хосок, — его собственный голос звучит тише, приглушённее, — ты не должен нести это в одиночку.       Омега поднимает на него взгляд, и в его тёмных, наконец-то оживших глазах — немое вопрошание и облегчение от того, что его увидели. По-настоящему.       — Обсудим всё? — неожиданно предлагает Юнги. — Не здесь. Не как следователь и подозреваемый. Просто… поговорим. Я куплю кофе. Или что-то покрепче.       Хосок медленно кивает, и на его губах появляется слабая, но искренняя улыбка, смахивая следы слёз тыльной стороной ладони.       — Да. Я бы… я бы хотел этого. Завтра?       — Завтра, — подтверждает Юнги. — После десяти. Позавтракаем вместе.       Снова повисает пауза.       Хосок первым нарушает новую, уже иную тишину. Он тянется к термосу, наливает два пластиковых стаканчика с кофе. Протягивает один Юнги. Тот, после лёгкого колебания, принимает его. Их пальцы почти касаются, и на мгновение Юнги чувствует исходящее от омеги спокойное, тёплое тепло. Хосок замирает на секунду, будто этот мимолетный контакт стал якорем, возвращающим его в реальность после бури эмоций.       — Чимин в больнице, — говорит Хосок, и в его голосе слышна искренняя забота. — Приходит в себя. Обезвоживание, переутомление. Но жив. И, кажется, готов говорить. Когда оклемается.       — Это хорошо, — тихо отвечает Юнги.       — А насчёт тебя… — Хосок отставляет стаканчик. — Я не оформляю это признание. Пока. Ты хотел помочь, но методы не радикальны... Ты поступил безрассудно. Опасно. Но ты не единственный. Пусть это останется между нами.       Омега делает паузу и добавляет, и в его голосе проскальзывает что-то новое, личное:       — Но обещай мне быть осторожнее. Я не хочу расследовать дело, где фигурантом будешь ты.       — Я… постараюсь, — глухо отвечает альфа, опуская глаза. И, будто что-то вспомнив, добавляет, — малыш.       Это ласковое прозвище, «малыш», звучит не снисходительно, а почти нежно, с оттенком той грубой заботы, которую он, когда-то наверняка проявлял к брату. Оно заставляет сердце омеги сжиматься от неожиданного тепла.       — Хорошо, — Хосок поднимается. — На сегодня свободен. Но не уезжай из города. И, — он запинается, подбирая слова, — если тебе снова понадобится помощь. Не обязательно магическая. Просто… звони. Я знаю, каково это — остаться одному.       Юнги кивает и поднимается. Он чувствует себя выжатым, но странно… легче. У двери он оборачивается.       — Хосок… спасибо. За то, что был рядом с ним. Тогда.       Детектив стоит у стола, снова глядя на фотографию. Он не оборачивается, но его плечи чуть расслабляются.       — Он был хорошим парнем. Таким же упрямым идеалистом, как и его брат. Иди. И будь осторожнее.       Юнги выходит в пустой, освещённый неоновым светом, коридор участка. Он делает несколько шагов, прислоняется к прохладной стене и закрывает глаза. В ушах ещё звенит голос. «Будь осторожнее». Эти слова отзываются в нём странными согревающими вибрациями. В нём слышится не просто забота, а что-то большее. Что-то, чего он не чувствовал уже очень давно.       Глубокий вдох, который наконец-то не давит на рёбра, а наполняет лёгкие, кажется, впервые за долгие месяцы. Лёд в груди, сковывавший его всё это время, наконец трогается, сменяясь щемящим, но живым теплом.       Он понимает, что детектив может манипулировать им. Но в этот раз это не похоже на манипуляцию. Это похоже на протянутую руку. Руку человека, который тоже терял того, кто дорог. И, возможно, именно это понимание заставляет его сердце биться чаще.       А в кабинете Хосок, дождавшись, когда шаги затихают, снова берет в руки рамку с фотографией.       — Ну что ж, — тихо шепчет он, проводя пальцем по стеклу, — кажется, твой брат ещё более упрямый, чем ты. Но, чёрт возьми, он так на тебя похож. Кто-то же должен за ним приглядывать. Омега на секунду задерживает взгляд на улыбке своего молодого «я» на фотографии, и в уголке его рта появляется что-то отдалённо напоминающее ту самую, давно забытую улыбку.       Он ставит фотографию на место и тянется к самой толстой папке с делом «Марди Гра». Работа не ждет. Но теперь в его одиноких буднях появляется новый, очень сложный и очень интересный мотив.       Юнги делает уже несколько шагов по холодному безликому коридору, звук его собственных шагов гулко отдаётся от бетонных стен. Но что-то заставляет его остановиться. Образ Хосока, сидящего в одиночестве в том душном кабинете с фотографией его брата, не даёт ему уйти. Он чувствует не просто долг или благодарность. Он чувствует… тягу. Потребность не оставлять его одного с этими призраками.       Он резко разворачивается и возвращается к двери кабинета. Она не закрыта. Он толкает её и видит ту же картину: Хосок сидит, уставившись на фотографию, его плечи кажутся такими же напряжёнными, как и прежде.       — Хосок, — его голос звучит твёрже, чем он ожидал.       Омега вздрагивает и поднимает на него взгляд, на мгновение в его глазах мелькает тревога — не передумал ли он.       — Пойдём сейчас, — говорит Юнги, не входя в кабинет, оставаясь в дверном проёме, — в бар. Забей на отчёты. Они подождут. Сидеть тут и пережёвывать прошлое — только хуже себе делать.       Хосок смотрит на него с немым удивлением, затем его взгляд скользит по стопке папок на столе. Он колеблется секунду, две. Потом его плечи наконец-то расслабляются, и он делает короткий, резкий выдох.       — Чёрт с ним, — тихо говорит он, больше самому себе. — Да. Ладно. Пойдём.       Он встаёт, гасит настольную лампу и, не глядя больше на стол, следует за Юнги.

***

      Бар — полная противоположность кабинету следователя и участка. Здесь низкие потолки, тёплый, приглушённый свет, гул приглушённых голосов и запах старого дерева, качественного виски и жареных орехов. Они сидят в углу, полускрытые от остальных посетителей. Между ними на столе стоят два бокала — виски для Юнги и что-то безалкогольное с лимоном для Хосока.       Первые несколько минут прошли в неловком молчании, каждый уткнулся в свой бокал. Но напряжение между ними уже иного свойства — не враждебное, а скорее ожидающее, полное невысказанного любопытства.       — Как вы познакомились? — наконец нарушает тишину Юнги. Его голос в этой обстановке звучит глубже, спокойнее. — Вы и Джиён. Он о тебе... не рассказывал.       Хосок отрывает взгляд от колечка конденсата на своём бокале. Лёгкая грустная улыбка трогает его губы.       — На глупой молодёжной тусовке, где мне, ботанику-первокурснику юрфака, делать было нечего, — он начинает, и его голос приобретает тёплые ностальгические нотки. — А он был там со своими друзьями-художниками. Шумный, яркий, весь в блёстках и таком ужасном пиджаке в ромбик. Все танцевали, а он сидел в углу и рисовал что-то в блокноте. Я подошёл, чтобы сделать замечание о нарушении общественного порядка, — он фыркает, — а он посмотрел на меня своими огромными глазами и сказал: «Твоё лицо — это просто трагедия линий. Можно я его нарисую?». И всё. Я был сражён. Он потом этот рисунок мне подарил. До сих пор где-то в старых учебниках завалялся, на обороте лекции по уголовному праву.       Он делает глоток, и его взгляд становится отсутствующим, устремлённым в прошлое.       — Потом были ночные прогулки, разговоры до рассвета о всякой ерунде… Он верил, что искусство может изменить мир. Он ведь не только рисовал, ещё пел. А я верил, что мир можно исправить с помощью закона. Мы были двумя половинками одного наивного целого.       Он замолкает, и тишина снова повисает между ними, но теперь она наполнена общими воспоминаниями, а не подозрениями.       — А ты? — тихо спрашивает Хосок, переводя взгляд на Юнги. — Каким он был дома? Со своим «самым сильным человеком на свете»?       Юнги откидывается на спинку сиденья, его пальцы медленно вращают бокал.       — Надоедливым, — отвечает он, но в его голосе нет злобы, лишь тёплая братская усталость. — Вечно лез с вопросами. Хотел знать всё о моих… увлечениях. Требовал показать каждый новый амулет. Боялся темноты до десяти лет и спал только если я сидел с ним в комнате, — он делает паузу, глядя в виски. — А потом… потом он перестал бояться. И перестал спрашивать. Стал скрытным. И я… я был слишком занят своими делами, чтобы заметить, как он отдаляется.       Его голос срывается, и он залпом допивает свой виски.       В этот момент к их столику подходит пара альф. Выглядят навеселе, уверенные в себе. Один из них, покрупнее, кладёт руку на край стола, наклоняясь к Хосоку.       — Эй, красавчик, скучаешь? Скучный у тебя спутник, — он бросает пренебрежительный взгляд на Юнги. — Может, составишь нам компанию? Купим тебе выпить покрепче.       Хосок напрягается, его пальцы сжимают бокал. Он привык к таким ситуациям, но сегодня у него нет сил на профессиональную холодность или отточенные отговорки.       Но ему не приходится ничего говорить.       Юнги медленно, очень медленно, поворачивает голову и смотрит на альфу. Он не встаёт, не повышает голос. Он просто смотрит. Его взгляд — это не взгляд раздражённого человека. Это взгляд хищника, который оценивает добычу и уже решил, что с ней делать. Холодный, абсолютно спокойный, бездонный.       — Вали, — произносит он тихо, но так, что слова падают, как ледяные глыбы, — пока можешь.       Альфа-забияка на секунду теряется, его уверенность тает под этим взглядом. Но его друг, глупее и пьянее, пытается проявить инициативу.       — Эй, сам ты вали! Мы с красавчиком разговариваем!       Юнги всё так же не двигается с места. Он лишь слегка наклоняется вперёд, и его тень падает на наглеца.       — Ты сейчас уйдёшь сам, — его голос становится тише, но опаснее, — или я помогу тебе. И тебе это не понравится. Малыш, — он обращается к Хосоку, не отводя от альф холодящего взгляда, — всё в порядке?       Это ласковое прозвище, произнесённое таким тоном, звучит как насмешка и угроза одновременно, адресованная не Хосоку, а непрошеным гостям. Мол, это мой «малыш», и вы к нему даже близко не подходите.       Хосок, немного ошеломлённый такой стремительной сменой декораций, кивает, не в силах вымолвить ни слова.       Пьяные альфы, наконец, осознав, что нарвались не на ту жертву, бормочут что-то невнятное и поспешно ретируются.       Юнги следит за ними взглядом, пока они не скрываются за дверью, а затем возвращается к своему виски, как будто ничего не произошло. Его поза снова расслаблена.       — Надоедливые мухи, — бросает он, и в его голосе снова появляются те же нотки, что были, когда он говорил о надоедливом младшем брате. Грубоватая забота.       Хосок смотрит на него, и в его глазах читается смесь удивления, облегчения и… чего-то ещё, тёплого и незнакомого.       — Спасибо, — тихо говорит он.       — Не за что, малыш, — Юнги отпивает свой свежий виски, и в уголке его рта играет едва заметная усмешка. — Не могу же я позволить, чтобы к тебе приставали всякие уроды. Ты и так сегодня достаточно нервов потратил.       Они снова замолкают, но теперь тишина между ними тёплая, почти комфортная. Словно после короткой грозы воздух стал чище и свежее. Они больше не следователь и подозреваемый. Они два одиноких человека, сидящих в баре, связанные памятью о том, кого они оба любили, и неожиданной, грубой защитой, которая возникла здесь и сейчас.       Тишина после ухода альф кажется теперь не неловкой, а почти уютной. Напряжение окончательно сменилось странным, новым чувством лёгкости. Хосок откидывается на спинку сиденья, и его плечи, наконец, полностью расслабляются. Он смотрит на Юнги с новой, любопытной улыбкой.       — «Малыш»? — наконец подает он голос, замечая и повторяя обращение к своей персоне, и в его голосе слышится не упрёк, а скорее заинтересованное удивление. — Серьёзно? Я выше тебя. И, между прочим, вооружён.       Юнги фыркает, поднимая свой бокал. Его глаза блестят в полумраке бара с редким для него озорным огоньком.       — Рост тут ни при чём, малыш, — он парирует, намеренно растягивая слово, делая его своим личным прозвищем. — Это про… ауру. Ты весь такой — аккуратный, правильный, с папками и блокнотами. Как отличник, у которого банда хулиганов пытается отобрать на перерыве деньги на обед. Не мог пройти мимо.       Хосок закатывает глаза, но его улыбка становится только шире. Он чувствует, как по его щекам разливается лёгкий румянец.       — О боже, — он качает головой, делая глоток своего лимонада. — Значит, я теперь «малыш-отличник»? А ты кто? Мой личный телохранитель? Тот самый «старший брат», который всех разгоняет?       — Кто-то же должен следить, чтобы тебя не обидели, — Юнги пожимает плечами, изображая невозмутимость, но уголки его губ предательски подрагивают. — Ты же всё время в своих бумажках копаешься. Мир вокруг не замечаешь. Кто-то должен смотреть по сторонам.       — Ох, — Хосок притворно вздыхает, кладя руку на грудь, — я тронут. Не знал, что мне назначили опекуна. А у этого опекуна есть хоть какие-то права? Или только обязанности «смотреть по сторонам» и разгонять «надоедливых мух»?       — Права есть, — Юнги наклоняется через стол, его голос становится низким, игриво-сговорчивым. — Первое право — выбирать, куда мы идём завтракать. Второе — критиковать твой выбор безалкогольных напитков в баре. И третье… — он делает драматическую паузу, — … время от времени называть тебя малышом. Чтобы не зазнавался, отличник.       Хосок не может сдержать смех. Это лёгкий, искренний звук, который, кажется, вырывается из него впервые за многие месяцы.       — Ужасные условия, — заявляет он, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица и проигрывая эту битву. — Я на них никогда не соглашусь. Особенно на пункт про напитки. Мой лимонад — вершина миксологии.       — Вершина скуки, — парирует Юнги, тыча пальцем в его бокал. — В следующий раз закажу тебе виски. Одного глотка хватит, чтобы ты забыл все свои папки и, возможно, даже начал рассказывать анекдоты.       — Ужаснись! — Хосок притворно хватается за голову. — Я под воздействием! Раскрываю государственные тайны! Это же подрыв основ правопорядка!       — Может, тебе и нужно немного подорвать свои основы, малыш, — Юнги откидывается назад, и его взгляд становится на мгновение серьёзнее, но всё ещё тёплым. — Иногда самые правильные решения приходят после самого неправильного виски.       Они замолкают, улыбаясь друг другу, как сообщники, пойманные на совместной шалости. Воздух между ними трещит от неожиданно вспыхнувшей лёгкости и взаимной симпатии. Бар, его шум, его полумрак — всё это отступает на второй план, создавая интимный пузырь вокруг их столика.       — Ладно, — Хосок сдаётся, поднимая руки. — Ты выбил из меня условия капитуляции. Завтракаем там, где скажешь ты. Но насчёт виски… я буду сопротивляться до последнего.       — Это мы ещё посмотрим, — Юнги ухмыляется, и в его глазах читается вызов и азарт. — Я очень упрямый. Как ты уже, наверное, заметил.       — О, я заметил, — Хосок качает головой, но в его глазах — не раздражение, а неподдельное веселье. — Это, наверное, семейная черта.       Они снова замолкают, и их молчание снова комфортное, наполненное обещанием чего-то нового. Они допивают свои напитки, и их взгляды продолжают встречаться: быстрые, любопытные, полные невысказанного интереса. Строгий следователь и загадочный маг. Отличник и хулиган. И странное, неожиданное понимание, что где-то посередине между этими крайностями может быть что-то очень интересное.