Звони, когда умрем

Чонгука тошнит. Страшно, по-уродски, со слезами у толчка и ощущением, будто печень уже в горле. То ли отходняки с похмелья, то ли съел чего не то — он не знает. Так или иначе, когда Тэхён написал, что заедет через двадцать минут, Чонгук отказал. Потому что блевануть в и без того обгаженную тачку Тэхёна — совсем не комильфо. Да и вообще, какие покатушки, если он до туалета-то едва доползает. Сил ноль. Настолько ноль, что каждое движение даётся с кряхтением, как у старого деда. Лицо серое, временами аж зелёное; всё тело словно прессованная вата. Ощущение — вот-вот коньки отбросит, но о больнице даже не думает. Само пройдёт. Чонгук из тех, кто обратится за помощью, только когда сдохнет. Да почти все в его возрасте такие, чего уж там. Он глотает уголь пачками, пьёт воду, потому что всё-таки прочитал в интернете, как не сдохнуть. Много лежит на полу: там прохладнее и ближе до унитаза. Именно в таком положении, свернувшись калачиком, его и застаёт стук в окно — такой резкий, что Чонгук едва не блюёт на себя со страху. Второй этаж, вообще-то. За стеклом появляется лицо Тэхёна. Щурится, вглядывается в темноту комнаты, подпрыгивает, держась одной рукой за ливнёвку, другой за кирпич под подоконником. Полудурок. Чонгук торопится впустить его, открывая окно, потому что тот точно грохнется и хорошо, если не головой вниз. Под окном хоть и аккуратный, но всё равно газон — не матрас. Тэхён ныряет в комнату как водолаз. Кидает короткое «привет» и с видом экскурсанта начинает глазеть по сторонам. В комнате он впервые и теперь видит всё сам — вот она, плюшевая обитель. На вид уютно, хоть и шмотки валяются где ни попадя. На стенах постеры, на полках — хлам, но с характером. И пахнет в комнате Чонгуком, сладко, как жвачка. Чонгук не задаёт вопросов. У него нет сил даже удивиться. Он отступает, плюхается на кровать, поджимает под себя ногу и просто смотрит на Тэхёна, который вовсю шарится взглядом. Лишь бы родители не услышали. Хотя им, если по-честному, плевать. Но знакомить их с Тэхёном при таких обстоятельствах... да при любых обстоятельствах вообще не хотелось бы. Причём, как ни странно, дело даже не в самом Тэхёне. — Миленько у тебя тут, — комментирует Тэхён, оглядывая стандартную загаженную подростковую берлогу. Подходит к рабочему столу и замечает фотографию, приклеенную к рамке монитора. Чонгук дёргается, срывается с кровати. Хочет перехватить фото до того, как Тэхён его увидит, но в его-то состоянии… это смешно. Тэхён уже аккуратно отлепил снимок и рассматривает его. На фото они с Чонгуком. Совместное селфи, сделанное в ту ночь, когда они надрались так, что Тэхён помнит её лишь урывками, хотя обычно с ним такого не бывает. Но кое-что запомнилось: пьяный Чонгук, вцепившийся в него с просьбой сфоткаться вместе, аргументируя это какой-то детской чушью, мол, если его собьёт машина и он потеряет память, то хотелось бы, чтобы у него осталось хоть какое-то напоминание о Тэхёне. Тэхён тогда долго отпирался, но в итоге сдался. Просто потому, что ему понравилось, как Чонгук сказал: «хочу помнить тебя». На снимке они обнимаются. Тэхён кусает Чонгука за щеку, у того один глаз прикрыт, но улыбается он до безумия ярко. Самое крутое в этой фотке то, что она не постановочная. Тэхён просто промахнулся, когда тянулся поцеловать Чонгука, выкрутился, будто это специально — прокатило бы, ведь он часто кусается. А Чонгук всё понял, рассмеялся и вовремя нажал на кнопку. Странно, но именно этот момент из мутной ночи он помнит ярко. До мелочей. Чонгук, забыв почти про тошноту, вьётся рядом, выжидая момент, чтобы выхватить фотографию. Тэхён отражает попытку легко, уводит руку, подмигивает и трясёт снимком перед собой. — Одну напечатал? Чонгук зависает, не сразу понимая, о чём речь. Он и не хотел, чтобы Тэхён знал. Селфи, распечатанное и прилепленное на рабочий стол, прямо перед глазами, — слишком личное. Как будто его застали за чем-то неприличным. Всё это… не в их духе. Непривычно. Он мямлит в ответ, мотая головой: — Две. Сделал две. Сам не знает зачем. Второе фото не собирался отдавать, но почему-то всё равно сделал копию. Просто… на всякий случай. Тэхён кивает, достаёт из кармана телефон — побитый, со скотчем в углах. Снимает пожелтевший чехол, вкладывает туда снимок, чуть отодвигает, чтобы оценить результат, и убирает телефон обратно. — Тогда это моё. Странно. Но Чонгук смущается. Не ожидал. Не думал, что Тэхён вообще захочет себе эту фотографию. Наверное, не зря всё-таки сделал две. Желудок скручивает. Он морщится, шарит глазами по комнате в поисках бутылки воды. Тэхён тем временем заканчивает осмотр, потом плюхается на кровать и теперь уже просто смотрит на него. Вид Чонгука он заметил ещё с окна — убитый, серо-зелёный. Понял сразу, что дело в похмелье, опять же, его Плюш всегда так страдает, если переберёт. Чонгук жадно пьёт и усаживается на пол, ближе к двери в туалет. Чует: скоро понадобится. — Ты чего слился сегодня? Тэхён ложится на бок и не отводит глаз. Чонгук ёрзает, не может найти себе места. Не может решиться: бежать сейчас или подождать, когда приспичит окончательно. — Побоялся заблевать тебе тачку, — бурчит в ответ, выбирая стратегию дотерпеть. С кряхтением отползает к стене у двери, словно столетний дед. Тэхён зависает на мгновение, будто обдумывает что-то, а потом выдаёт с совершенно серьёзным лицом: — Ладно. Тогда начну брать с собой презики. — После слов Тэхёна Чонгук тупит, не сразу соображает, что тот вообще несёт. И только потом: — Планируешь оставить ребёнка? Чонгук тотчас поднимает руку и показывает средний палец, корчась и морщась. — Да пошёл ты, клоун. Улыбка с лица Тэхёна сходит мгновенно, как только Чонгук срывается с места и скрывается в туалете. Уже через несколько секунд оттуда доносится характерный звук, будто тело прощается с душой. Тэхён даже не раздумывает, прежде чем направиться следом. Внутри — разбитый Чонгук, сгорбившийся над унитазом. Он шумно шмыгает носом, а когда поворачивает голову, в уголках его глаз стоят слёзы. Дышит тяжело, словно марафон пробежал. Ему бы хотелось, чтобы Тэхён остался в комнате, не видел этого унизительного зрелища, но на его лице — ни тени отвращения. Тэхён молча подаёт салфетки, опускается рядом, кладёт руку Чонгуку на спину и поглаживает, когда того снова скручивает в спазме. Удивительно, но так действительно легче. Стыдно, но легче. Они сидят так долго. Чонгук не решается уйти: до конца не уверен, прошёл ли приступ или ещё нет. А Тэхён просто остаётся рядом. Не шутит, ничего не говорит. Только гладит по спине, убирает волосы с лица, протягивает чистые салфетки. Когда наконец выбираются обратно и валятся на кровать, Чонгуку становится всё равно. И на то, как он выглядит, и на то, что от него, возможно, до сих пор несёт. В голове — пусто, в желудке — тем более. В каком-то смысле его начало отпускать. Они лежат лицом друг к другу. Будь обстановка чуть менее… тошнотворной, наверное, обнялись бы. Но даже несмотря на то, что Чонгук прополоскал рот, прижиматься всё ещё как-то неловко. Не хочется, чтобы Тэхёну было неприятно. Вот такая вот романтика. — Разве ты не собирался куда-то ехать? — глаза слипаются, когда он спрашивает. Ему просто любопытно. Обычно если Тэхён писал с предложением выбраться, это означало, что где-то собирались его приятели, а Чонгук шёл в комплекте. А сейчас он здесь. У Чонгука дома. И, похоже, не торопится уезжать. Хотя в глубине души, конечно, хочется, чтобы остался. — Да куда я поеду, — отвечает Тэхён. — Если ты заблюешься до смерти, я хочу быть последним, кого ты увидишь. В этих словах слышится что-то знакомое. Что-то из той ночи, когда Чонгук просил сфоткаться — про машину, потерю памяти и необходимость помнить. Они меняются ролями, но суть та же. Чонгук устало пихает его локтем под рёбра, но улыбается. Потому что знает: за этой тупой шуткой скрывается совсем другое. Это способ Тэхёна сказать: «Я волнуюсь». Приятно. И то, что приехал несмотря на отказ. И что остался. И что не сморщился от мерзостей, а оказался рядом — с салфетками, тёплой ладонью и молчаливой поддержкой. — Я ещё тебя переживу, — бормочет Чонгук, почти не открывая рта. Улыбается, засыпая. А когда он окончательно отключается, Тэхён осторожно притягивает его к себе, перебирает волосы и под мерное сопение сам засыпает. На несколько часов. Ему, конечно, надо будет свалить до того, как родители Чонгука проснутся и заметят его машину у дома. Но сейчас, в тёмной комнате под мягкий свет ночника, он думает только об одном: какой же тёплый сейчас в его руках Плюш. И как правильно он всё-таки сделал, что заехал.