Балдурская мозаика

      Астарион наблюдал и не мог решить, как ему быть. Раньше он никогда не пересекался со своими «любовниками» дважды. Он никогда не тратил на одну цель больше одной ночи. Не имел возможности. Нет жертвы — жди гнева Касадора. И наказания. Привлёк жертву, привёл на убой… и выбросил из головы. Постарался, по крайней мере.       Но вот перед ним Минтара. Ещё недавно — командир сил Абсолют, предводительница вонючего гоблинского сброда. Астарион посчитал, что она могла бы стать ключом к Абсолют: к получению информации о том, как воспользоваться силой культа и подчинить мощь личинки себе. Стоило дроу посмотреть на него, как в её глазах вспыхнуло желание — нечто настолько избитое, привычное, знакомое до оскомины. А дальше — простой план, безотказная тактика, только вместо льстивых речей пришлось взяться за меч и выкосить друидскую рощу. А дальше всё ещё прозаичнее — страстная ночь с жёсткой и властной дроу. Перед началом представления он протолкнул себя, как в бутылку, сквозь привычное отвращение — и лёг на холодный каменный алтарь. Подавил в себе дрожь, заглушил внутренние вопли о том, что он не хочет этого делать. Только не снова. Паутина соткана, жертва попалась, нельзя облажаться.       В любви ему признавались много раз. Это ничего не значило. Его пытались ласкать, он оставался внутренне застывшим и глухим. Удовольствия он никогда не испытывал. За годы рабства Астарион постарался превратить свой разум в крепость. Сохранить хоть какой-то осколок души неприкосновенным. Настоящим. Но перед гневом Касадора чувствовал себя расколотым орехом, а никак не крепостью с прочными стенами. Тем страннее было увидеть чью-то уязвимость, показанную ему добровольно. Минтара в их первую и единственную ночь внезапно оголила кусочек своей души. Не похоть, а жажду тишины, в которой вновь слышны собственные мысли. «Этой ночью будем только мы, ты и я», прошептала она едва слышно, а потом поцеловала отчаянно и внезапно нежно. Она хотела получить что-то для себя. И раствориться в моменте. Астарион понимал, почему она этого хотела: Глас Абсолют замолчал из-за призмы, и Астарион применил все силы, чтобы теперь его голос отравил мечты и желания Минтары. Но зачем так интимно открываться перед ним? Этого Астарион не понимал. Сентиментальность вдруг взыграла? Он слишком неотразимо и неподражаемо хорош? Сначала он подумал, что это беспечность: дроу решила, что контролирует ситуацию и бледного эльфа. И успел напредставлять себе много исходов ночного свидания. Но всё оказалось… не так уж плохо. Он ожидал связывания, плётки, жёстких требований. Минтара, конечно, дама напористая и страстная, такую нельзя не удовлетворить… Не ожидал он, что она подумает о том, как сделать приятно ему. Она чутко исследовала его реакции (которые он безупречно сыграл) и целовала его так, будто влюбилась. А после… Минтара притихла, прижалась к нему и выглядела так, словно рану разбередила, но кровь увидела только спустя много времени (когда уже поздно что-либо делать), и потому испугалась.       Астарион тогда подумал сухо: «Слишком лёгкая цель. Голодная и отчаянная».       И вот теперь Минтара ему должна за спасение из Лунных башен. А он никак не избавится от чувства лёгкого беспокойства.       Астарион знал, что Минтара наблюдает за ним с того момента, как он нашёл её в Лунных башнях и вызволил. Но соблазнять её теперь — стоит ли? Несмотря на неудачу, Минтара сильный боец. Необходимый ему боец в команду к доморощенному волшебнику и шаритке.       …И прямо сейчас паладинша-дроу с восхитительно снисходительным видом наворачивала похлёбку Гейла. Волшебник посматривал на неё с умилением… Что-то он подозрительно воодушевлён… будто забыл, кто из них провёл с дроу ночь, а кто жаловался, что у него не руки, а окровавленные клешни. Воодушевление Гейла не должно было заботить Астариона, но… раздражало. «К шаритке подкати, идиот. А для начала прекрати по ночам вздыхать по Мистре».       Когда Минтара наградила Гейла пустой чашкой и снисходительно (кажется) похвалила его стряпню, волшебник театрально согнулся в поклоне. Он хотел сказать что-то ещё, но Минтара уже повернулась к нему спиной и заметила Астариона, наблюдавшего за ней с самым небрежно-ленивым видом. Она скользнула по вампиру взглядом с нечитаемой эмоцией в глазах и… прошла мимо него, направляясь в свою палатку. А она неплоха в приглашениях.       Астарион плавно выпрямился и не спеша пошёл за ней. На лице — лёгкая, лукавая улыбка. Фасад. Он снова в одной из любимых зрителями ролей.       Минтара замерла над столиком с картой Лунных башен. Руки скрещены на груди, вид хмурый, собранный, но от Астариона не укрылось её беспокойство. Она как гончая, которая не находит себе места, но вынуждена стоять смирно и ждать.       Но стоило Астариону подойти, как Минтара пронзила его испытующим взглядом, в котором он распознал лёгкий оттенок интереса и понимание, если не осознание.       — Подумать только, под властью Абсолют я была настолько слепа, что не распознала в тебе вампира. — Минтара усмехнулась. — Пока я была слепа… — прошелестела она, отведя взгляд и нахмурившись, а потом резко посмотрела ему в глаза. — Я благодарна тебе за то, что позволил прийти сюда и вновь обрести себя. Ко мне возвращается всё больше воспоминаний о том, что я делала…       Она нахмурилась ещё сильнее и замолчала. По тому, как голос у неё предательски дрогнул, Астарион заключил, что ранее грозная на вид дроу едва ли ни в панике. И отчаянии. Но он не мог её осуждать, слишком хорошо знал, каково это — лишиться свободы воли. Разница лишь в том, что он чувствовал себя запертым в теле и осознавал всё, что делал по приказу Касадора, тогда как Минтара даже не осознавала, что её действия продиктованы чужой волей. И вдобавок… напуганная цель делает много ошибок, полезных для хищника.       Недолго помолчав, Минтара… неожиданно выговорилась. Дроу не жаловалась, не ужасалась совершённым злодеяниям во славу Абсолют. Она была напугана, как легко оказалось сломить её волю и затуманить разум.       — Пока культ существует, мы никогда не будем в безопасности. Никто не будет, — ожесточённо продолжила она. — Пообещай мне одну вещь. Пообещай, что будешь со мной. По крайней мере пока с Абсолют не будет покончено.       После экзекуции в Лунных башнях Минтара вся как открытая и пульсирующая рана. Уязвимая. И обозлённая. Тем удивительнее, что она позволила ему это увидеть. Выгодно для него, но… как же опрометчиво. Нужно её поддержать. Не отталкивать, когда она так тянется. Использовать её слабость и страх…       — Конечно, я обещаю тебя защищать, — ответил он.       — Защищать нас будет призма, — сухо поправила его дроу. И замолчала, будто бы не досказав что-то.       Астарион хотел намекнуть, что она права, вот только призма находится у него, но Минтара посмотрела ему прямо в глаза и продолжила:       — Я сразу поняла, что ты отличаешься от других Верных. Сначала я подумала, что Абсолют одарила тебя своим вниманием более, чем остальных. Но когда мы делили ложе, глас Абсолют стих. Словно ты посмел его заглушить. Какого смятения это мне стоило. — Астарион невольно усмехнулся, вспомнив её лихорадочное ночное нападение. — Сейчас я понимаю, не ты, а призма заставила Абсолют замолчать. Однако, призма это лишь инструмент. И не она… тронула мою душу и сердце. Это был ты сам.       «Ага, вот так сразу… взял и победил… Как предсказуемо».       Чтобы поддержать игру, Астарион ответил ровным тоном с ноткой лёгких сомнений, сохраняя свой безупречный фасад:       — В ту ночь ты принадлежала Абсолют. Я не знаю, какая ты на самом деле. — И нотка надежды, будто ему важен ответ и её настоящие чувства.       — Когда я была с тобой, то впервые почувствовала себя… собой. Я сделала то, что хотела сама. Для себя. Это был глоток свежего воздуха. Миг настоящего биения сердца. Впервые с тех пор, как они изувечили мой разум. — Дыхание у неё пресеклось на миг, продолжила она уже тише: — Мне бывает нелегко подобрать добрые слова…       Она опустила взгляд — и приоткрыла… себя, своё сознание, позволив ему увидеть её насквозь. Сознания слились и (убедившись, что собственные мысли спрятаны за зеркалами) Астарион увидел: она опасна, хитра, ранима, жестока, подозрительна… и абсолютно предана тем, кому доверяет. Он смог заслужить её доверие и отчасти… любовь? Чувство на удивление тёплое, но ещё не разгоревшееся в полную силу, скрытое за ледяными стенами циталели её разума. Но они уже ценны ей, эти чувства.       Так это и происходит всегда?..       Астарион вновь поддержал её — вниманием, ощущением одобрения. Она только что вручила ему ключ к своим слабостям и доверию. Несчастная дроу… Зеркала сомкнулись вокруг его намерений. У него нет права на ошибку.       — Месть будет нашим лучшим лекарством, — сказала Минтара уже уверенно и бодро. — Мы научим этих сектантов бояться нас. Отдохни, завтра мы выступим против них. Я знаю, с чего начать поиски уязвимости Торма. И я не буду прятаться. Мы вернёмся в Лунные башни вместе.       Позже Астарион думал над этим разговором всю ночь. Не пришлось соблазнять. Она уже в его сетях. И кто из них паучий эльф?.. Минтара настолько уверена в себе, несмотря ни на что… И слепа, удивительно. Почему она верит в него? Отчаяние опасная штука… И всё же смотрела на него дроу не так, как все его жертвы: она хотела его, он видел, но взгляд её алых глаз будто потеплел… Та ночь многое для неё значила. Но сейчас Минтаре нужно собрать себя заново. Пройти по осколкам прошлого. Ему выгодно, чтобы она окрепла, но не настолько, чтобы не нуждалась в нём — в этом желании раскрыть ему свою душу.       

***

      После какого-то сражения Минтара сказала: «Со мной тебе не нужна удача». Она оказалась права. Астарион будто личного паладина отмщения приобрёл. Если бы кто-то похожий появился в его нежизни раньше…       Чем больше они сражались плечом к плечу, чем больше говорили в лагере у костра, тем более сложные и невыразимые чувства захватывали Астариона.       Минтара никак не отреагировала на то, что Астарион — вампир: ни отвращения, ни страха, ни осуждения. «Все мы испытываем жажду к чему-либо, — сказала она. — Вопрос лишь в том, управляем мы ей или позволим себе в жажде утонуть».       Она говорила, что он красив — и любовалась им. «Меня это успокаивает», — усмехнулась она однажды. Её взгляд никогда не бывал похотливым, но с каждой прожитой и выигранной битвой в нём становилось больше огня.       Прямолинейная, иногда ядовитая, иногда холодно дипломатичная и даже ироничная — Минтара открывалась ему с разных сторон. И она помогла ему выполнить сделку с Рафаилом, её могучий удар добил ортона.       Астарион не понял, в какой момент его стало тянуть к её стойкости и силе. В какой момент он начал чувствовать покой рядом с ней? Она рассказывала о Мензоберронзане, мало, кратко. Делилась яркими образами, которые не могла сдержать в себе. Минтара тосковала по своему городу, но признала его утрату. Она расспрашивала Астариона о поверхности: с видом, что ей не очень-то интересно и спросила она лишь из праздного любопытства, но он видел, что это не так. Минтара не сочеталась с праздным любопытством. Он рассказал ей о Касадоре. И всё, что узнал о ритуале Вознесения от Рафаила. Она внимательно выслушала и спросила, хватит ли ему амбиций забрать эту силу? Не ради плоских забав знати и раздувания своей гордыни, а чтобы достичь большего. Чтобы подняться на недостижимую высоту и править с неё. Она пришла из мира, где каждый день проходил в борьбе за власть и жизнь. На поверхности дроу ещё не освоилась, но Астариону нравился ход её мыслей: уничтожить преграды на пути. Методично. Подготовившись. Амбиции и жажда мести — было ли у него что-то ещё? Украсть у Касадора силу, вознестись и больше никого не бояться. Да, этого он хотел. И этого он не мог получить в одиночку. Как и Минтара, которая хотела присвоить силу культа себе и править Побережьем Мечей. Жестоко и упорядоченно. Но она призналась, что её пугает размах противостояния. Они могут не выжить, а она больше всего боится потратить свою жизнь без следа. Сгинуть изгоем в пустоте, сломавшись от напора врага. Потерять себя и вновь стать марионеткой Абсолют. Так и Астарион больше боялся проиграть Касадору, чем Абсолют. По крайней мере, юстициар Шедоухарт поддержала его планы мести, и Гейл согласился, что Вознесение Касадора нужно остановить. А пока они должны были сосредоточиться на Кетерике, иначе никакого боя за свободу не будет, проклятье же с каждым днём понемногу вытягивало из них силы.       Однако для Минтары победа над Кетериком и должна была стать первой победой и местью лично за себя. Только Астарион понял это уже после того, как они невероятными усилиями (если не чудом) смогли наконец с ним расправиться. Одна цепь пала, и Минтара рассказала, как именно оказалась в культе. Рассказала, какие ошибки допустила. И как выяснилось, куда больше дроу боялась не бессмертного (уже нет) Кетерика, а Избранную Баала, встреча с которой ждала их во Вратах Балдура.       Но это всё — ещё через много дней и миль. В настоящем же было другое… на Астариона надвигалось новое признание…       В лагере Минтара встретила Астариона вопросами. Интересом. Почему он выбрал её сторону и напал на рощу друидов? Почему возлёг с ней? Кровавый угар тому виной или что-то другое? Так много вопросов, чтобы наконец спросить «Кто я для тебя?» Он и сам давно думал, как ответить, когда она спросит. За всё это время они не провели больше ни одной ночи вместе. Это было странно, так подсказывал его опыт. Но Астарион не спешил. Он последний, кто станет навязываться к разбитому на осколки. Даже с корыстными целями. Особенно с корыстными. Ему ещё понадобится смелость. Много смелости. Чтобы… или снять маски до того, как Минтара их сорвёт. Или настолько вжиться в роль, что обман нельзя будет отличить от правды. Так он размышлял. За обман Минтара вобьёт его в землю булавой. Или молотом. Мотив для интрижки её, вроде как, не волновал, но Астарион подозревал, что, несмотря на природу своего характера и воспитания, Минтара окружила их совместную ночь флёром романтической страсти.       Но хуже всего, что теперь она хотела влезть к нему в голову. Чтобы он открыл ей, что чувствовал. Как видел её. Чего от неё хотел.       — Сначала я думала, что мы сможем заключить лишь шаткий союз, пока не победим Абсолют. А до этого я бесцеремонно врывалась в твой разум и искала то, что мне было нужно. Я не буду так делать теперь. Я тебе доверяю. — По спине пробежали мурашки. — Между нами установилась глубокая связь. И всё же… мне бы хотелось прикоснуться к твоим мыслям. Ты позволишь?       — С чего такой интерес? — усмехнулся он и скрестил на груди руки.       — Мне любопытно. Ты меня завораживаешь. — Мурашки пробежали по его спине ещё раз. — Я не ожидала встретить на поверхности кого-то, кто будет думать, как я, и желать того же. Я не ожидала тебя. До Абсолют я жила в мире, где не было места сомнениям. Я знала, что меня ждут великие дела, потому что это дано мне от рождения. Так же я знала, что за наследственные привелегии приходится платить, что зависть и амбиции могут разрушить дружеские и семейные узы. Я не могла расслабиться ни на миг, потому что ждала угрозы, яда, предательства. Но я была счастлива, потому что знала себя и понимала мир вокруг. Теперь же… — её голос дрогнул. — Теперь уверенности нет. Без Ллос, без Абсолют, без своего дома… я не знаю, кто я. Но ты… ты знаешь. Покажи мне меня — такой, как ты меня видишь.       Он вздрогнул. Вот они и подошли к очень важному и чудовищному моменту.       — Как я могу дать тебе ответ на этот вопрос, когда я сам… существо без отражения? — глухо спросил он, вложив в голос настоящую горечь.       — Я могу быть твоим отражением. Я вижу тебя. И ты прекрасен.       У него запылали уши, а кулаки непроизвольно сжались. Он никогда не говорил, как ему не хватает отражения. Как он хочет увидеть себя. Но глазами другого? Будет ли это он? Или всего лишь фасад? Чья-то фантазия. Можно ли этому верить?       Паника пронеслась, как ветер, как ураган… и стихла.       Он открыл ей своё сознание. Как есть. Такое же расколотое, с кучей разбитых отражений, в которых застряло всё подряд, кроме него самого, но сам он, как невидимая паутина, кое-как скрепил все части себя с тем, что видел, и тем, чего хотел…       Минтара в его глазах была сильной, несгибаемой, решильной. Как лавина. Или обвал. Когда она командовала на поле боя, он подчинялся инстинктивно и незамедлительно. Её ярость и сила въелись в него. Боевая стойка. Замах. Удар. Парирование. Свет паладинской кары, которую она обрушивала на врагов. Резкость, соединённая воедино с грацией.       А ещё… он запомнил их ночь. В деталях. Каждое прикосновение и поцелуй. Он боялся признать, что было не так плохо…       Но потом это проклятое расколотое зеркало памяти его подвело. Одно воспоминание потянуло за собой другое — и он увлёк Минтару в бездну своих кошмаров… Ей там места не было, но когда связь оборвалась, он обнаружил себя в крепких, стальных объятьях. Без слов. Только порыв, жар тела и… принятие.       Это был самый неловкий момент в их жизни, о котором они предпочли никогда не говорить потом.       А после каждый привал на пути к Вратам Балдура они проводили в беседах и поддразнивании друг друга. Минтара не навязывалась, но подстрекала осмелиться украсть у неё поцелуй. Сначала он делал вид, что ему это не нужно… но его раздражали её подначки. Словно она предлагала что-то сделать на слабо… чтобы потом укусить его за дерзость. И когда он всё-таки подыграл, так она и поступила, за что поплатилась настоящим укусом и прикосновением холодных пальцев к бокам. Минтара фыркнула и обозвала это ребячеством, но по блеску в глазах Астарион понял, что она вполне довольна.       Так между ними установилась негласная и невидимая черта, которую ни один из них не пересекал. Пока.       Потому что за его болью и надёжно выставленными зеркалами Минтара не распознала отчаянного обмана.       

***

      Когда они добрались до Врат Балдура, чувство нависшей угрозы вытеснило все остальные эмоции. Каждый сосредоточился на своём страхе. И заветном желании.       После внезапной встречи с Орин броня Минтары треснула снова. Астарион вдохнул запах животного страха — оказаться загнанным в угол, во тьму. Где нет спасения. Такой же страх впился ядовитыми когтями и в него самого, только боялся он не Орин. Он чутко вслушивался в шёпот ночи, всматривался в тени, надеясь различить движение до того, как станет поздно. И для него, и для Минтары это был вопрос выживания и сращивания трещин в броне и в душе. В эти новые ночи в ожидании опасности Минтара была молчалива. Они дремали в трансе по очереди: Минтара попросила не оставлять её одну. Это был не жалкий скулёж, но отчаянный крик о помощи — подставить плечо, встать спиной к спине, пустить её отдыхать к себе в палатку. Главное, не сесть или не лечь потом на рассованное по всей палатке оружие… Астарион до сих пор не знал, как относиться к такому доверию. Его тяготил чужой багаж страхов. Оголённые слабости — бреши в обороне. Разве он должен за них отвечать — за её слабости? Чем больше он присматривался к ней, тем меньше понимал, сильная она или слабая. Но ей легко управлять, вот что имело смысл.       Астарион думал, как странна жизнь. Как течение времени. Он столько раз ощущал себя выпавшим из неё, застывшим. Он нежить, за болью и пытками он вовсе не помнит, как быть живым, но его разум постоянно цепляется за какие-то мелочи. Он подмечал тягу к жизни у всех отродий. У всех «братьев и сестёр». И у Касадора. Погреб, забитый винами. Подписка на «Вестник», ленивый и снобисткий интерес к моде — хотя бы для того, чтобы раскритиковать знатных гостей после приёма. И нет-нет, но заказать себе кафтан нового кроя. Теперь до Астариона дошло: Касадор готовился ожить. Сильно заранее готовился.       Не дождётся. Астарион ему такой радости не доставит. Ритуал будет… сорван, так или иначе. И для этого Астариону нужна Минтара. Её страх и жажда связи. Он много думал над её признаниями, разбирал их, словно какой-то механизм, но потом вдруг понял, что больше это похоже на потрошение луковицы. Отдирать слой за слоем, чтобы добраться до сердцевины. Так полагаться на чьё-то представление о себе опасно. А вдруг этот кто-то… обманет, использует? Подставит зеркало, в котором ищущий найдёт всё, что так хочет найти. Если бы он был на месте Минтары, то во что бы то ни стало хотел ощутить себя живым и цельным, но не в чьих-то глазах. Нет, ему нужно другое. Сердце Касадора в руке и его череп под ботинком. Хруст ломаемой кости принесёт ему радость жизни. Это будет первый звук его свободы. Он ни в ком не будет нуждаться. Но почему бы не приманивать к себе слабых? Минтару захлестнут мечты, если дать ей волю… и она по-прежнему будет лёгкой целью. Нужно лишь дать ей желаемое.       Однако после уничтожения Орин Минтара выглядела… разочарованной. Месть будто бы не принесла ей ни покоя, ни удовлетворения. Дроу сказала, что видела в безумии Избранной Баала себя, живущую лишь заветами своего божества. На неё только теперь снизошло озарение, что в планах богов все смертные — пешки или жертвы. Минтара хотела быть выше этого. Участь оказаться всего лишь букашкой, которую так легко смахнуть с шахматной доски и раздавить, само осознание, насколько близко она была к этому, и возмутило, и ранило её. Конечно, с вершины своего прошлого положения она никогда и не подумала бы представить себя кем-то настолько… неважным. Но реальность жестока. И шансом на спасение дроу обязана ему, Астариону, вампирскому отродью. Настал его черёд сделать ход и вырваться в короли. И он… о, он будет смеяться, когда расправится с Касадором.       …Так он думал. Но когда рокот от ритуала стих, Астариону показалось, что весь мир завис в прыжке над бездной. Он свободен. Он вознёсся. Он использовал всех, кого собрал вокруг себя. И он пуст. Он улыбался, стоя перед соратниками. Он говорил резко, громко, дерзко, то смеясь, то опасно понижая голос. Но он пуст. Он зияет и… хочет всех смахнуть в бездну под замком. Всех свидетелей своего преображения. Но у него осталось ещё одно дело. Выбросить из головы гадкого вторженца.       Желание и страсть в глазах Минтары разгорелись. Словно сигнальные огни. Восторг. В её взгляде жажда прикоснуться. Припасть к нему. В этом есть что-то знакомое ему и одновременно новое. Но ему нет дела до её желаний. Врата Балдура — его город. И очень скоро всё Побережье Мечей тоже будет принадлежать ему. И он сам решит, что делать с культом. Стоит ли уничтожить Абсолют и захватить? Планы и мечты Минтары были прекрасным топливом, но её чувства — слабость, которую он себе позволить не может. Он справился, он прошёл весь этот путь только потому, что никогда не сомневался и не останавливался. Его жизнь была превыше всего. Так будет и впредь. Что до Минтары… ради силы и власти она была готова даже астральную личинку сожрать. Астарион видел в этом своеобраную иронию и испытывал… отвращение.       

***

      Иногда от одной искры начинается пожар.       Иногда всё рассыпается в прах от одного прикосновения.       Огонь не может гореть в пустоте.       Но и слабостям в пустоте неоткуда взяться.       Астарион словно на распутье попал и не мог понять, куда больше его тянет: потушить слабый огонь или разжечь. Притянуть или избавиться.       Он решал в тишине города, застывшего на рассвете после огненной бури.       Минтара выстояла вместе с ним, но выглядела потрясённой и растерянной. Он отказался от могущества, от силы Абсолют и теперь вот-вот был готов отказаться и от неё тоже. Такой взгляд ей был знаком — полный невыразимых душевных сомнений, тяжести, но всё же решимости отсечь всё, что было решено отсечь. Во благо и во славу чего-либо. Где-то в тишине этого часа между ними разбилось невидимое зеркало. Наконец Минтара невесело хрипловато рассмеялась.       — До чего же ты великолепный сукин сын, — выдала она наконец. — Моё восхищение равно желанию вырвать тебе сердце. — Она покачала головой, чуть сощурив глаза, вновь ставшие холодными, как сталь. — Я вернусь. И этот день станет чёрным в истории твоего города.       Астарион улыбнулся.       — Я буду ждать, радость моя.       Пару мгновений он раздумывал, не прикончить ли её прямо здесь, на причале… но этим он лишил бы себя блестящего противника. Вознесённый вампир галантно поклонился своей бывшей соратнице, которой не захотел открывать ни одной своей слабости, обратился в туман и растворился в предрассветной дымке.