1928

Ибо тяжело вздохнул, выходя из здания Центрального банка. Вечерний воздух был прохладен после душных архивных помещений. Он зажмурился, пытаясь стряхнуть усталость с воспаленных глаз, когда внезапно... "Ой! Простите!" Хрупкая девушка в очках буквально врезалась в него, едва не выронив блокнот. Ее каштановые волосы растрепались, а в глазах читалась паника. "Вы из банка?" - она схватила его за рукав, дыхание прерывистое. - "Там... в переулке за углом... вашего коллегу избили! Молодой человек в сером костюме..." Сердце Ибо остановилось. "Сяо Чжань?" - даже не дожидаясь ответа, он рванул вперед. Ноги несли его по мостовой, подошвы скользили по мокрой после недавнего дождя брусчатке. Каждый удар сердца отдавался в висках, сливаясь с ритмом бега. "Нет, нет, нет..." - эта мысль крутилась в голове, как заевшая пластинка. Он срезал угол, врезаясь плечом в уличного торговца. В воздухе взметнулись деревянные игрушки, но Ибо даже не оглянулся. В ушах стоял звон, а перед глазами мелькали обрывки образов: грязные стены переулка, исписанные иероглифами, вонь гниющих овощей из сваленных в кучу ящиков, кривые тени от редких фонарей. Толпа собралась у входа в узкий проход. Ибо, задыхаясь, протиснулся вперед, слыша обрывки перешептываний: "Бедняга...", "Кровь...", "Еле дышит..." И вот он увидел: Сяо Чжань лежал на боку, неестественно скрючившись. Его дорогой серый костюм был испачкан в грязи и крови. Одна рука судорожно сжимала пакет с продуктами - видимо, он возвращался с рынка. Из разорванного пакета вываливались помятые овощи и разбитая бутылка соуса. Лицо... Боже, его лицо. Всегда такое безупречное, теперь было покрыто ссадинами. Губа рассечена, из носа текла алая струйка. Но хуже всего были глаза - полузакрытые, мутные, невидящие. "Я его брат!" - крикнул Ибо, падая на колени рядом. Его пальцы дрожали, когда он попытался приподнять голову Чжаня. Кожа под пальцами была холодной и липкой от пота. "Чжань? Чжань, слышишь меня?" Медики грубо отстранили его, укладывая пострадавшего на носилки. В свете фонарей кровь на бинтах казалась почти черной. Ибо заметил, как неестественно вывернута левая рука Чжаня - возможно, перелом. "Кто это сделал?" - хрипло спросил он у толпы. В ответ - лишь покачивание голов и бормотание. Только старуха у стены прошептала: "Трое. В черном. Кричали что-то про банк..." Ибо вскочил в машину скорой, не слушая протестов медиков. Его руки сжимали безжизненные пальцы Чжаня, будто силой воли пытаясь передать ему часть своего тепла, своей жизни. "Держись," - шептал он, глядя, как капельница наполняет вену прозрачной жидкостью. "Просто держись..." Приемное отделение встретило Ибо хаосом. Он стоял у регистратуры, сжимая в руках окровавленный галстук Чжаня, пока медсестра с усталым лицом заполняла бумаги. — Имя пострадавшего? — Сяо Чжань. — Родственник? — Брат. Ложь выскользнула легко — в этот момент он действительно чувствовал себя родным. Коридор больницы казался бесконечным. Флуоресцентные лампы мерцали, отбрасывая желтоватый свет на выцветшие стены. Где-то плакал ребенок, из ординаторской доносились обрывки разговора врачей. Ибо поймал себя на том, что различает каждое слово: — ...селезенка... — ...внутреннее кровотечение... — ...срочно в операционную... Он сел на жесткую скамью у дверей операционной. Пластиковое сиденье холодом просачивалось сквозь ткань брюк. Время растягивалось, каждая минута — как час. Ибо заметил, что его руки дрожат. Он сжал их в кулаки, но дрожь не уходила. В голове крутились обрывки мыслей: "Если бы я вышел из архива раньше..." "Если бы проводил его..." "Если бы..." Дверь операционной распахнулась. Врач в зеленом халате, с маской на шее, подошел к нему. — Ваш брат в тяжелом состоянии. Повреждена селезенка, есть внутреннее кровотечение. Сейчас будем оперировать. Голос врача был ровным, профессионально-спокойным, но Ибо уловил в нем что-то еще — намек на тревогу. — Он... выживет? Врач вздохнул: — Мы сделаем все возможное. Подпишите согласие на операцию. Бумага дрожала в руках. Ибо едва различал строки — буквы расплывались перед глазами. Он поставил подпись и почувствовал, как что-то тяжелое и холодное сжимает грудь. Когда дверь операционной закрылась за врачом, Ибо опустился на скамью и закрыл лицо руками. Где-то капала вода из крана. Тикали часы на стене. А он сидел и ждал. Тяжелые двери приемного отделения распахнулись с громким стуком, заставив Ибо вздрогнуть. В проеме стоял Шэнь Ту Нань - но это был не тот холодный, собранный управляющий банком. Его обычно безупречно гладкие волосы были растрепаны, а на лбу блестели капли пота. Лицо, всегда такое непроницаемое, теперь искажала ярость - губы плотно сжаты, ноздри раздуты, а в глазах горел опасный огонь. "Где он?" - голос Шэнь Ту Наня прозвучал хрипло, словно сквозь стиснутые зубы. Рядом с ним стояла та самая девушка, что привела Ибо к месту нападения. Теперь при ярком свете больничных ламп он разглядел её лучше - каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, очки в тонкой металлической оправе, запачканный грязью пиджак. "Мао Линь," - представилась она, протягивая руку. Её пальцы были холодными, но крепко сжали ладонь Ибо. "Я видела всё." Она говорила быстро, чётко, как человек, привыкший излагать факты: "Я возвращалась с интервью, когда услышала шум из переулка. Трое мужчин в чёрных костюмах - двое держали его, третий бил. У них были... профессиональные движения." Она сделала выразительную паузу. "Когда я закричала, что вызываю полицию, один обернулся и очень чётко сказал: "Передай Шэнь Ту Наню - Су Ши Янь шлёт привет". Затем они скрылись через задний выход переулка." Шэнь Ту Нань резко повернулся к стене, сжав кулаки. Ибо видел, как дрожат его плечи от сдерживаемой ярости. "Я журналистка экономического отдела "Вечернего Пекина", - продолжила Мао Линь, поправляя очки. В её голосе появились новые нотки - твёрдость и решимость. "Это уже не просто банковские махинации. Это покушение. Я могу поднять этот случай в прессе, сделать его громким. Су Ши Янь не сможет замять такое дело." Ибо изучающе посмотрел на неё: "Почему вы хотите помочь? Что вам от этого?" Глаза Мао Линь на мгновение потемнели: "У меня свои счёты с Су Ши Янем. Три года назад он разорил моего отца. Маленького фабриканта, который осмелился отказаться от его "покровительства"." Она вынула из кармана визитку. "Когда ваш... друг придёт в себя, позвоните мне. У меня есть кое-какая информация, которая может вам пригодиться." Шэнь Ту Нань, наконец овладев собой, резко кивнул: "Мы будем благодарны за помощь. Но будьте осторожны - Су Ши Янь не прощает тех, кто встаёт на его пути." Мао Линь лишь усмехнулась: "Он уже сделал меня своим врагом три года назад. Теперь пришла моя очередь." В этот момент из операционной вышел хирург, снимая окровавленные перчатки. Трое замерли в ожидании... Шэнь Ту Нань получил срочное сообщение через курьера - мальчишку-посыльного в потрёпанной куртке, который запыхавшись ворвался в больничный холл. "Господин Шэнь! Срочная депеша из банка!" - мальчишка протянул сложенный листок рисовой бумаги, на котором чернилами был выведен каллиграфический текст. Шэнь Ту Нань развернул записку, и его лицо стало подобно каменной маске. Губы плотно сжались, а в глазах вспыхнул холодный гнев. "Комиссия по надзору прибыла с внезапной проверкой. Требуют документы по последним транзакциям. Подпись - Ли Сан Хо." Он резко сложил бумагу, спрятав её в складках своего шёлкового халата. "Это дело рук Су Ши Яня," - прошипел он, обращаясь к Ибо. - "Он воспользовался моментом, когда Чжань..." Голос его дрогнул. "Я должен ехать. Останься с ним." Ибо молча кивнул. Шэнь Ту Нань сделал несколько шагов к выходу, затем обернулся: "Если состояние изменится - пришлите посыльного в банк. Я оставил распоряжения у главного входа." Когда Чжаня перевели в палату, Ибо столкнулся с сопротивлением больничного персонала. "Посторонним нельзя оставаться на ночь," - старшая медсестра, женщина лет пятидесяти с лицом, изборождённым морщинами, скрестила руки на груди. "Я его брат," - настаивал Ибо, сжимая в руках окровавленный шёлковый шарф Чжаня. Медсестра изучающе посмотрела на него, затем на лежащего без сознания пациента. "Вы не похожи," - заметила она. "Сводные. От разных матерей," - не моргнув глазом солгал Ибо. Женщина вздохнула, почесала переносицу и махнула рукой: "Ладно. Но если главврач сделает обход - прячьтесь в чулан. И не шумите." Палата представляла собой маленькую комнату с выцветшими бумажными ширмами на окнах. В углу стояла керосиновая лампа, её колеблющийся свет отбрасывал дрожащие тени на стены. Чжань лежал на узкой койке, его обычно безупречный вид теперь казался таким хрупким - бледное лицо, тёмные круги под глазами, перевязанная голова. Тонкие китайские черты выглядели ещё более изящными на фоне больничной простыни. Ибо придвинул деревянный табурет к кровати. Скрип дерева громко прозвучал в тишине. Он осторожно взял руку Чжаня - эти утончённые пальцы, обычно такие выразительные в жестах, теперь лежали безжизненно. "Дурак," - прошептал Ибо по-китайски, его губы почти касались холодной кожи. - "Кто тебя так... Кто посмел..." Он замолчал, чувствуя ком в горле. За окном кричали ночные цикады, их стрекот напоминал Ибо о деревне, где он вырос. О том, как они с братом лежали на крыше хижины и смотрели на звёзды. В тусклом свете керосиновой лампы его черты Чжаня казались еще более хрупкими, почти бесплотными. "Как же ты прекрасен", — подумал Ибо, и сердце его сжалось от боли. Он осторожно взял руку Чжаня в свои, ощущая тонкие пальцы, обычно такие теплые и живые, теперь холодные и безжизненные. — Чжань... — голос его сорвался. — Я не знал, что можно так любить. Что можно так бояться потерять. Он наклонился ближе, губы почти касаясь пальцев любимого: — Ты помнишь наш первый ужин? Когда ты готовил для меня, а я смотрел, как твои руки ловко режут овощи... Я тогда понял — я пропал. Потому что никогда не видел ничего прекраснее. Где-то за окном кричали ночные птицы. Ибо говорил тихо, словно боясь спугнуть хрупкий момент: — Я люблю твои глаза, когда ты смеешься. Люблю, как ты морщишь нос, когда что-то не нравится. Люблю твой голос, даже когда ты сердишься на меня... Он сжал пальцы Чжаня сильнее: — Я люблю, как ты поешь по утрам, когда думаешь, что никто не слышит. Люблю твои нелепые попытки готовить, хотя ты ненавидишь это. Люблю, как ты притворяешься холодным, но твои глаза выдают тебя... Голос его дрожал: — Я люблю тебя всего. Каждую твою улыбку, каждую слезу, каждую морщинку. Люблю, когда ты сердишься, когда смеешься, когда молчишь... Люблю тебя живым. Люблю тебя таким, какой ты есть. Слезы катились по его щекам, падая на простыню: — Поэтому ты должен вернуться ко мне. Потому что я... я не могу дышать без тебя. Не могу смотреть на рассвет, не думая о твоих глазах. Не могу слышать музыку, не вспоминая твой голос... Он прижал ладонь Чжаня к своему сердцу: — Ты стал моим воздухом. Моим светом. Моей жизнью. И если ты... если ты уйдешь, то заберешь с собой все это. Ночь тянулась мучительно долго. Ибо, обессиленный, склонил голову на край кровати, не выпуская руки Чжаня. Перед самым сном ему показалось — пальцы в его руке слабо сжались в ответ. Или это было лишь его больное сердце, так отчаянно желавшее верить в чудо?