В стране магнолий

***

❝Я не принимаю наркотики.

Я и есть наркотик. ❞ Сальвадор Дали

      Зависимость от кокаина имеет больше психологический характер, чем физический. Мозг подсаживается на чувство эйфории, привыкает к нему, а потом не может принять, что необходимого эффекта нет. И плевать этот мозг хотел на сожженную слизистую, просьбы и требования родителей перестать. Эйфория намного важнее, приятнее, желаннее, чем необходимость быть правильным гражданином, блистательным учеником и хорошим сыном.       Дитер много раз пытался всем это объяснить: друзьям, врачам, родителям и знакомым. Никто не понимал, все качали головами и требовали взяться за голову и прекратить спускать жизнь в унитаз. В случае Дитера это якобы неправильно, ведь с его возможностями и связями можно было бы уже к тридцати деньги грести едва ли не лопатой.       Родители вполне могли бы обеспечить лучшее будущее, стоило бы просто не сбегать в притоны и не прожигать слизистую носа порошком. Нужно было просто сидеть, кивать, соглашаться, не спорить, в ожидании блюдечка с голубой каёмочкой, где будет лежать золотой билет, направляющий в светлую жизнь, о которой и мечтать не могут некоторые. Теперь и Дитер не может мечтать: последний срыв ожесточил родителей и принудил принять их жёсткие меры. Например, принудительная реабилитация в лечебнице, а после неё переезд в небольшой городок, оплаченная на первый месяц квартира, стопка объявлений по требованию сотрудников и условия: «У тебя есть год, чтобы поставить себя на ноги. Справишься – вернёшься домой и будешь делать, что хочешь. Сорвёшься – можешь навсегда забыть о нашей помощи и хорошей жизни».       Дитер честно пытался сопротивляться, потом ползал в ногах, умоляя дать ещё один шанс, но всё было бесполезно. Он достал родителей. Довёл их до той самой точки кипения, которую нельзя остудить, а теперь непонятно на что надеется. Наверное, на то, что его в тысячный раз простят и позволят ему остаться в уютной квартире в шумном Берлине. Но отец придерживался иного мнения: его репутация среди знакомых трещала по швам. Конечно, сын-наркоман не может не быть позорным пятном в жизни такого человека как Хэльшторм старший. Полковник, уважаемый всеми, но не сумевший стать достойным отцом. Или это Дитеру удалось стать лишь хреновым сыном, которого необходимо снова и снова вытаскивать из замызганных квартир?       В новом городе в крохотной квартире оказалось сложно дышать. Слишком тесно и одиноко, что ли. Никого тут, на новом месте, Дитер не знал и узнавать не хотел. Он был «чист» уже несколько месяцев и не мог не думать о новой дорожке чудесного белого порошка. Никаких людей видеть и слышать не хотелось от слова совсем. Однако родители придерживались иного мнения, потому потащили на встречу с куратором – высоким мужчиной с широкими плечами и грозным взглядом. Смотрел на Дитера оценивающе, с очевидным презрением.       Представили его как Хуго Штиглица, работающего в полиции и занимающего какой-то высокий пост. Дитер особо вникать не хотел, но руку пожал, правда, больше из желания лишний раз не драконить родителей, чем из вежливости. К тому же морда у Штиглица была злой, будто его принудили возиться с очередным наркоманом и будто родители не отстегнули ему приличную сумму за это. Мог бы хотя бы ради приличия поиграть в доброго «доброго дядю-полицейского», а не сразу показывать, что никто тут Дитеру не рад. Тот просто кивает, не вникая в происходящее, а после лежит в кровати и думает, а нужно ли пытаться что-то доказать.       Он и так паршивая овца, вряд ли сможет залезть обратно в волчью шкуру. Но попытаться, наверное, стоит. Хотя бы ради себя. Хотя бы ради той призрачной возможности стать нормальным и освободиться от тяжких цепей зависимости. Не сказать, на самом деле, что они особо тяготили. Скорее просто давили подобно гипсу, за которым покоилась сломанная рука или нога. Есть зуд, есть что-то сковывающее, но передвигаться плюс-минус можно.       Страдают больше окружающие.       Родители часто твердят, как сильно их измотал Дитер. А он думает, что не просил с ним возиться. Он, наверное, был бы не против, окажись последняя передозировка летальной. Тогда бы он просто умер, а не готовился гнить в богом (и дьяволом наверняка) забытом месте. Наверное, тут и хорошо, что Дитер никого не знает. Так он меньше опозорится и сохранить крупицы собственного достоинства. Правда, их нужно для начала хотя бы просто собрать.       Наверное, большая часть осталась в лечебнице, её смыли на дно канализации чёртовым шлангом с бешеным напором, синяки от которого до сих пор не прошли. И Дитер не знает, страдать ли из-за этого. До всё истории с наркотиками он трясся за свой внешний вид похлеще некоторых девушек, а потом просто забил. Сейчас смотрит на себя в зеркало, гладит по коротким волосам, не может узнать, кусает впалые щёки изнутри, думая, насколько низко опустился. Обычно из этих самых точек потом резко вырываются на верх с оглушительной историей успеха.       Дитер хочет так же.       Наверное.       Он хочет хотеть этого, а не новой «дорожки». Та занимает большую часть мыслей вопреки желаниям родителей. Они свято уверены, будто достаточно просто не думать о наркотиках, чтобы к ним перестало тянуть. Примерно то же самое говорят и многочисленные мозгоправы. Они в один голос советуют постоянно занимать чем-то голову и не опускать руки. А те сами тянутся к пакетику в кармане, сами высыпают содержимое на стол, сами формируют родительской кредиткой полоску. Потому эти чёртовы пальцы нужно постоянно чем-то занимать, в том числе и против внутреннего нежелания. Плевать, что там хочет гниющий мозг, нужно бороться.       Все говорят, что нужно бороться.       Дитер не особо видит смысла.       Он лежит ночью в постели, глядит в потолок, прикидывает, насколько высока вероятность уломать куратора не сидеть с ним двадцать четыре на семь. Компания Штиглица слишком тяготит. Он смотрит в душу с отвращением, будто это сам Дитер виноват в своём падении на дно. На самом деле, это правда. Невозможно подсадить человека ни на траву, ни на иглу, ни на порошок, если он, человек, того не захочет. А Дитер особо не сопротивлялся, просто думал, что сможет контролировать себя и вовремя остановиться, если ситуация выбьется из-под контроля.       Кто тогда мог подумать, что там не «если», а «когда»?       Раньше казалось, что наркоманы – слабые люди, которые просто не могут остановиться. Оказалось, что это правда, Дитер такой же слабый и бесхребетный сопляк, просто теперь он знает, что без дорожки жизнь ещё более невыносимая, чем с ней. Он просто слишком устал, но от чего конкретно даже сформулировать не в состоянии.       Но за поиски работы он садится сквозь силу, перебирает вакансии и ищет такой вариант, от которого не будет так сильно тошнить, что-то находит, звонит, тащит исхудавшее тело на собеседование, а там от него открещиваются, когда понимают, кто он. А он вечно жалеющий себя наркоман, не готовый работать сверхурочно за «спасибо».       Отказ за отказом.       Это начинает бесить, давить на осколки самооценки. Дитеру хочется просто исчезнуть и смириться со своей никчёмностью. Но он продолжает бороться хотя бы ради себя, что ли? Он не знает, не понимает, теряется и едва ли не воет.       На помощь приходит Хуго: отвозит сперва на собрание анонимных наркоманов, а после – в какую-то кафешку, где фактически устраивает Дитера официантом. Отнюдь не та работа, о которой мозг мечтал, но спорить нет особого смысла: никто не гарантирует, что самостоятельно удастся найти нечто получше. Плевать, что в последний раз он, Дитер, адекватно общался с людьми перед последним срывом, потом… потом были врачи и родители, если не считать Хуго и личностей с собеседований. Харизма и умение очаровывать будто сожглись вместе со слизистой носа. Наверное, поэтому Дитер даже примерно не может оценить то, насколько вшивое место станет его пристанищем на ближайший год. Если повезёт – на полгода или меньше…       Но удача явно повернулась задом к Дитеру.       В прежние времена он бы смело сказал, что засадил бы в таком случае удаче. Но сейчас он чувствует, что засадят только ему. Причём так глубоко и резко, что порвут органы, а потом бросят истекать кровью под канавой. Это звучит слишком драматично, но сил на оптимизм нет, как и умения в него верить. На лучшее наедятся только те, кто не садился на наркотики, кто не знает, насколько под их эффектом может быть хорошо.       В кафе нужно будет прийти уже завтра с выученным на зубок меню. Его копию впихивают Дитеру в руке, и он заставляет себя благодарно улыбнуться. Позиций, вроде как, не так много, чтобы сильно страдала голова. Правда, администраторша (или кто это?) сразу предупреждает о диком наплыве клиентов в обеденный перерыв. Оказывается, что кафе расположена едва ли не за углом от «штаба», где сидят полицейские, среди которых затесался и Хуго.       В машине он говорит:       - Я сразу узнаю, если ты сорвёшься, щенок.       Дитер соглашается, не спорит, но впервые испытывает страх перед кем-то. Раньше ужас просыпался и ворошился в горле, когда отец начинал орать из-за оценок, а потом… потом всё стихло, стоило в носу оказаться чудному белому порошку. Он закупорил «ненужное». А Хуго Штиглиц всё откопал несмотря на то, что, в сущности, ничего криминального не делает. Он просто всегда рядом. Его присутствие чувствуется едва ли не кожей. Оно давит, намекает, что теперь жизнь протекает не просто в маленьком городке, а не тяжёлой цепи под присмотром человека, очевидно ненавидящего любых наркоманов. Удивительно, что продолжает с ними работать.       Хуго довозит до дома, заставляет показать квартиру, потом обыскивает её на наркотики и, ничего подозрительного не обнаружив, неоднозначно хмыкает, напоминает, что стоит выучить меню идеально и не позориться. Правда, речь тут не о позоре самого Дитера, а о Хуговском. Тот не простит, и Дитер не хочет пока знать, что с ним могут сделать. Убить – не убьют, но растоптать вполне могут, и вряд ли родители придут на помощь. Обратиться будет не к кому. Или Хуго просто запугивает. Дитер не знает, но слабо верит в насилие.       Он надеется, что его не будет.       Хуго сидит в квартире долго. Готовит на пару дней рис с мясом и суп, говорит, что нужно набирать массу. Дитер считает, что ему нужно занюхнуть дорожку. Но своего мнения лучше не придерживаться. Проще согласиться с Хуго и молча жевать рис. Он разваренный, слипшийся, больше напоминает пресную кашу, но Дитер не жалуется. Ему и страшно, и безразлично, что впихивать в живот. Нужно просто свыкнуться, обжиться и уже потом самому готовить. Может быть, удастся сделать нормальный рис или что-то получше. А пока необходимо жевать и морально настраиваться на зубрёжку меню. Смешно. Сейчас его ровесники наверняка заучивают страницы учебников и блистают в университетах. Везунчики. Нет, не потому что живут «лучшую жизнь», а потому что не представляют, насколько прекрасным может быть эффект от кокаина. Потому и счастливчики.       Дитер им завидует.       Он смотрит на Хуго, медленно пережёвывающего мясо, невольно вспоминая голодную, но дрессированную собаку. Таких обычно показывают по телевизору. Дитер помнит старые сериалы, любимые матерью, где собаки выступали лучшими полицейскими. Вряд ли только Хуго особо отличался от других «представителей закона». Он обычный, просто пугающий до сворачивающихся в тугой узел кишок. Возражать Хуго тяжело, наверное, поэтому он уверен в каждом действии. Он прекрасно знает: ничего ему не будет за то, что затолкал в глотку половину содержимого сковородки. Лучше бы съел всё. Так бы Дитер не чувствовал себя по-унизительному обязанным.       Он ненавидит быть должным.       Он теперь должен Хуго.       Тот ни на что подобное не намекает, но одни его глаза вынуждают самостоятельно всё понять и зайтись в диком отвращении к собственной беспомощности. Она оборвётся, когда Дитер соберёт себя в кучу и встанет на ноги. Тогда он вернётся в большой город, поступить в университет, отучится и станет гордостью семью. Правда, вряд ли уже когда-нибудь сможет забыть о прекрасном эффекте «белого порошка». Воспоминания о нём плотно просели в мозгу, стали его частью. Нет, они смогли заполнить ту дыру, которую сами и беспощадно выжгли.       Это невыносимо.       Дитер не уверен, что теперь сможет полноценно жить.       Его даже сейчас тянет к «дорожке».       И Хуго будто видит это:       - Хочется?       - Что? О чём вы?       Дитер играет в дурачка, потому что на этих самых дурачков обычно меньше спросу. Но Хуго Штиглиц явно вертел все «обычно». Он не говорит толком, но кожей чувствуется, что он требует подобрать сопли и начать собирать себя по кускам.       А Хуго Штиглиц продолжает:       - Обдолбаться. У тебя на лице написано, что ты хочешь этого.       - Ну… да?       - Это жалко.       - Вы просто не пробовали, чтобы говорить так.       - Не пробовал, потому что у меня мозги есть.       Дитер не спорит, не пререкается, пусть и язык чешется. Нельзя перечить, нужно оставаться вежливым, продолжать цепляться за чёртово вежливое «Вы», хотя ответного уважения нет. Хуго Штиглиц не скрывает того, что он не считает наркоманов за людей. И вряд ли это изменится. Не стоит верить в то, что в Хуго Штиглице внезапно проснётся сострадание, смешанное с готовностью войти в положение. Он справедливо ненавидит наркоманов и не видит в них личностей. Примерно такими же были и санитары в последнем диспансере. Опытный персонал не вслушивался в угрозы и мольбы и открыто делала ставки, как скоро к ним под «опеку» вернётся тот или иной пациент. Дитеру отвели срок в пять месяцев, что вселило злость и лёгкое желание доказать обратное.       Надо собраться.       Надо вспомнить, как был здорово идти по головам и делать всем всё назло. Это было приятно, но не приятнее, чем чёртов белый порошок. Теперь буквально всё неосознанно вгоняется в попытки сравнить с ним. И всё проигрывает. Дитер мечтает забыть о том чувстве наслаждения и убедить себя в том, что быть сукой – самая невероятная вещь.              Нужно просто вернуться в прежнее русло.       И начинает Дитер с малого – моет посуду за собой и Хуго Штиглицем, стараясь делать всё быстро. Моющее средство имеет приятный жёлтый оттенок, отдалённо напоминающий цвет восковых мелков, которыми Дитер рисовал в пятом классе. Тогда в груди трепыхалась надежда стать великим художником и встать на один уровень с условным Вангогом. В то время небольшие альбомы с машинками на обложке были изрисованы вдоль и поперёк. Перед глазами почему-то всплывает несуразный жёлтый дракон, которым Дитер гордился больше всего на свете. Отец работу не оценил, посоветовал не позориться и учиться рисовать нормально.       «Либо делай хорошо, либо вообще не делай».       Дитер бросил рисовать в пятом классе. После он порой порывался попытаться что-то набросать, но всегда останавливался, когда брал в руки карандаш: понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Возможно, если бы Дитер ослушался отца, то сейчас бы сидел в художественном университете и рисовал бы обнажённых женщин, попивая капучино из ближайшей кофейни. Наверное, тогда бы пришло умение выплёскивать негативные эмоции на бумагу, а не пытаться из застелить белым порошком. Все мысли сводятся только к нему.       Хуго Штиглиц вдруг добавляет:       - Ты сам-то хочешь быть нормальным?       - Наверное?       - Тогда прекрати себя жалеть.       - Я не жалею.       - Я знаю, о чём наркоманы думают. Ты же прямо сейчас готов задницу свою продать ради дозы. Я же прав, так ведь?       - Но я не сорвусь.       - Настолько хочешь жетончик за трезвость?       - Настолько хочу… хочу быть нормальным, понятно?       - Но обдолбаться ты хочешь больше, так ведь?       Дитер не спорит, хотя хочет. Он не сможет противостоять Хуго Штиглицу, слишком его боится, до паники, до истерики, до желания сигануть в окно и бежать, куда глаза глядят, пока ноги не отнимутся. В идеале было бы плеснуть Хуго Штиглицу в лицо крутым кипятком, а потом смотреть на то, как этот мужчина корчится от боли, поскуливая побитой собакой.       А Хуго Штиглиц продолжает:       - Из тебя можно сделать подобие нормального человека. - Подобие?       - Подобие, потому что «нормальным» ты уже никогда не сможешь снова стать. Вы, наркоманы, всегда будете мечтать о дозе. Всегда.       И Хуго Штиглиц прав. Дитер и сейчас готов засеменить на поиски дозы. Но он из принципа и желания оставить Хуго Штиглица в дураках держится. Пусть этот полицейский подавится своей правдой и исчезнет из этой квартиры.       А он только самодовольно хмыкает:       - Правда глаза колет?       - Я просто устал.       - А работать как будешь?       - Через силу. Я хочу быть нормальным.       - Ты им уже не будешь.       - А я хочу доказать обратное.       - Типа дерзкий?       - Типа упрямый.       Хуго Штиглиц закатывает глаза и насмешливо улыбается, будто намекая, что уже мысленно сделал пометочку, когда же он, Дитер, сорвётся. Тот стискивает зубы, подавляя острое желание швырнуть в лицо собеседника тарелку.       Было бы приятно увидеть, как стекло разрежет чужую кожу и выпустит наружу алую кровь, что испачкает белёсую рубашку. Её оттенок отдалённо напоминает халаты, которые носили врачи в клинике. Они много говорили, впаивая в голову, что нужно прекращать себя жалеть и что без дозы можно прожить. Конечно, можно! Кто спорит? Но какая это будет жизнь без неё? Пустая, серая, обычная, если выражаться проще. К ней невозможно вернуться, когда знаешь, что может быть иначе – ярко, весело, приятно и необычно. Это всё равно, что курить дешёвые, разваливающиеся в руках сигареты после того, как попробуешь нормальные. Терпеть можно, но не хочется.       А Дитеру не хочется больше видеть Хуго Штиглица.       Тот клал на желания Дитера огромный болт.       Справедливо.       Дитер сам бы себе не доверял.       Он с горем пополам принимает то, что Хуго Штиглиц остаётся тут на ночь. Он говорит, что обещал это его родителям. Дитер просто сдался, пусть и пару раз съязвил. Ему не стоит открывать рот лишний раз рядом с Хуго Штиглицем. Он выглядит бомбой замедленного действия. Находиться рядом во время взрыва не хочется совершенно.       Но Дитер сам неосознанно ускоряет таймер, подталкивая себя к тому, чтобы подорваться и огрести ворох сожалений. Не нервничать не выходит. Потому и меню запоминается сложно. Хуго Штиглиц вызывается помочь с зазубриванием. У Дитера нет права или даже возможности сказать: «Нет, иди нахуй, мудак ебанный!»       А язык прям чешется, извивается…       Но пока он покорно чеканит названия блюд и их состав. Это правильно. Но Дитер не может не ловить на себе этот тяжёлый тучный взгляд Хуго Штиглица. Нет, теперь он глядит не с отвращением, а странным интересом, граничащим с желанием.       Дитер немного трясёт головой, чтобы успокоиться и отогнать от себя не те мысли. Не мог Хуго Штиглиц за мгновение переменить мнение с «ненавижу всех наркоманов и хочу, чтобы они сгорели в аду» на «хочу узнать тебя и отодрать прямо на этом столе». Подобное бывает либо в порнофильмах, либо в трешовых ужастиках. Правда обычно роль глубоко зависимого человека исполняет красивая девушка, у которой криво нарисованы мешки под глазами дешёвыми тенями. Чаще всего ей достаётся характер конченной суки, которую «ставят на место».       Дитер своё место прекрасно знает, пусть Хуго Штиглиц ничего не показывает и проваливает из квартиры к чертям собачьим. Это было бы лучшим исходом. Хотя… Дитер бы и искренне обрадовался, если бы Хуго Штиглиц оставил его хотя бы на ночь. Тогда удалось бы вдоволь отдаться сожалениям и в сотый раз проанализировать, в какой момент жизни всё пошло не просто коту под хвост, а в гнилую пизду. Удивительно, что ответ каждый раз разный.       И значения он не имеет.       Важен итог.       А он состоит в том, что Дитер заживо гниёт в мелком городке под надзором Хуго Штиглица.

***