В стране магнолий

***

Ну! Разденься! Выйди на улицу голой И я подавлю свою ревность, Если так нужно для дела, Разденься! Хей! Пусть они удивятся, Пусть делают вид, что не видят тебя. Но им ни за что не забыть, Их мысли заполнит твое тело. Разденься!

"Стиптиз" - Nautilus Pompilius

      Просыпается Дитер со жгучей болью во всё теле, особенно в колене, сухим горлом, зудящим от количество влитого в него спермы, с неприятно стянутой этой же спермой кожей на заднице и спине от оглушительного хлопка дверью. Голова не «отрывается» от подушки: слишком тяжело, зато уши ловят оглушительный топот массивных ботинок, сбивчатое дыхание и редкое восторженное хихиканье, будто пришедший домой Хуго Штиглиц придумал новый способ «воспитания». Вряд ли в ту гнилую голову может прийти что-то хорошее, значит, придётся снова срывать голос.       Но тут же греми чужой:       — Твой Арчи приехал!       Едва Дитер поднимает голову, как на него откровенно швыряют нечто огромное, тяжёлое, пропахшее алкоголем и кровью. Требуется секунда, чтобы понять, какое именно это тело и что оно, сука, нихуя не дышит. В панике, истерике, забыв о дырявом колене, молодой человек судорожно скидывает с себя труп, тот с грохотом падает на пол, стукается о него головой, распластавшись в глупой позе, и тогда становится видно лицо.       Это Арчи.       Мёртвый.       Он, сука, не дышит, а на его горле красуется массивный глубокий порез, который, кажется, вот-вот разойдётся дальше и окончательно оторвёт голову от шеи. Кажется, кожу резали охотничьим ножом или чем-то подобным.       Глаза широко открыты, челюсть искривилась, а взгляд напоминает кукольный — пустой, пугающий, отрешённый от мира.       Ещё несколько секунд Дитер сидит молча, а потом начинает орать от ужаса, пытаться выбраться из наручников, материться, рыдать, брыкаться, параллельно взвывая соседей к совести, оповещая их о том, что в квартире есть ёбаный труп. Реакцией служит глухое хихиканье Хуго Штиглица и бой по батареям соседей слева.       Намекают закрыть еьбало и не орать.       А как можно не орать, когда перед тобой убитый человек, с которым ты ещё недавно курил и смеялся, веря, что жизнь налаживается?       Нихуя не налаживается.       Дитер не может уняться, а Хуго Штиглиц подходит, тяжело вздохнув, усаживает Арчи на стул «помогает» ему принять более-менее красивую позу, а потом игриво подмигивает, подгоняя к горлу Дитера ком тошноты, который, увы, выблевать не удастся. Тело выворачивает наизнанку от страха и отвращения. Нет, блядь, нет, это не может быть правдой, Хуго Штиглиц не настолько ебанутый, не настолько, блядь ебанутый и ревнивый.       А он это опровергает:       — Ты же его хотел видеть?       — Нихуя я не хотел видеть!       — Не ври, ты его хочешь, ты же его на моём месте представляешь, да? Я знаю, что вы, наркоманы, дозу пытаетесь сексом заменить, а прыгаете на всех, у кого рыло смазливое. Ты же хотел бы на него прыгнуть даже сейчас, когда он сдох!       — Я не хочу его! Я его и не хотел! Мы просто поговорили один раз! Хуго, пожалуйста, успокойся прошу тебя пожалуйста! Мне никто не нужен, кроме тебя, только ты… Мы же в отношениях, помнишь? Зачем нам кто-то третий?       В надежду задобрить Дитер начинает стелиться, говорить то, что хотел бы услышать ревнивый ублюдок вроде Хуго Штиглица.       Тот неоднозначно хмыкает, закатывает глаза, но успокаивается: улыбка сползает с его лица, и он спокойно чеканит:        — У меня всё равно для тебя подарок.       — И что же?       — Ты можешь его поцеловать.       «Хуго, иди и выкинься из окна, прекрати нести херню, это нихуя не смешно. Либо принеси мне порошка, и я тогда схаваю всё, что ты скажешь, на трезвую тебя слушать невозможно» — мельчишит в голове Дитера, а сам он не решается и рта открыть.       Опасно.       Тут же боль «стреляет» в колене, напоминая о себе, заставляя съёжиться и вспомнить, что нужно позвонить на работу и выбить больничный. Какой к чёрту больничный сейчас? Дитер не знает, но он просто не хочет потерять прозрачную иллюзию того, что скоро пытки завершатся и жизнь удастся вернуть в прежнее русло, а там останется немного до конца «испытательного срока», потом можно будет уехать навсегда из этого ёбаного города и подальше от ебанутого Хуго Штиглица. Если он отпустит… Нет, он должен будет отпустить!       Нужно вдохнуть кокаин, чтобы стало легче.       Хуго Штиглиц обрывает мысли:       — Я специально для тебя не стал срезать ему губы.       — Спасибо?       Забота такая себе, но, похоже, в глазах Хуго Штиглица это самый большой романтический жест, после которого нужно падать на колени (в данном случае на колено) и приниматься страстно отсасывать в качестве благодарности.       Тело Арчи тем временем сидит без движений, ещё не начав разлагаться. Интересно, что с ним будет потом? Его просто закопают за городом? Растворят в кислоте как в сериале «Во все тяжкие»? Просто разделят на части и раскидают по городу, где бродячие собаки сами с удовольствием слопают куски? Или Хуго Штиглиц придумает что-то ещё?       Вопросов много.       Но труп Арчи, в любом случае, изжогой вызывает жалость, сожаление и тоску. Он был хорошим на первый взгляд, без него на работе будет тошно. К тому же чувство вины принимается жрать сердце подобно мелким жирным белым червям.       «Если бы не ты — он был бы жив!»       Звенит в ушах.       А голос Хуго Штиглица продолжает:       — Он, конечно, был двуличной сукой, но я понимаю, почему ты на него повёлся: он красивый и может нассать в уши. Он говорил, что ты скрашиваешь его жизнь, но нихуя подобного. Ты ничью жизнь скрасить не можешь. Ты наркоман.       Что отвечать на этот монолог непонятно.       Поэтому Дитер просто кивает.       А потом к нему пододвигают стул с трупом, но делают это максимально аккуратно, чтобы тело не шмякнулось, а дырень на шее не разошлась ещё больше. Оно реагирует ровным счётом никак, но на мгновение кажется, что ему страшно. А, может быть, это Дитер ищет поддержку хоть в ком-то, в том числе и трупе.       Как жалко.       Прошлый Дитер, не нюхавший кокаина, обязательно бы посмеялся, ляпнув, что с ним подобного бы никогда не произошло. В целом, он бы так заявил и о наркомании, потому что был дохуя самоуверенным и высокомерным.       Теперь перед ним трупом человека, с которым он хотел пропустить по кружке пива, а рядом стоит хренов романтик, которого следовало бы запереть в комнате с белыми стенами на ближайшие лет… пока не помрёт короче.       Он улыбается и «мурлычет»:       — Давай же.       — Что?       — Целуй его.       — Хуго… Хуго, зачем мне целовать кого-то, кроме тебя? Мне только ты нужен, остальные… Зачем мне этот Арчи? Он не сравнится с тобой.       — А я хочу, чтобы ты с ним пососался и сказал. Кто из нас двоих лучше целуется. Все наркоманы любят сравнивать, ты не исключение.       Целоваться с трупом — перспектива, откровенно говоря, сомнительная. Но выбора, если хочется выжить, нет. Нужно подчиниться.       И на это снова даётся прямое требование:       — Целуй его.       Проглотив отвращение, взяв яйца в кулак (образно), Дитер кое-как неуклюже тянется к посиневшим гудам трупа, быстро касается их, отстраняется. Ловя недовольный взгляд «любовника». Тот явного хочет большего, чем простое «касание». Значит, придётся удовлетворять этот не то фетиш, не то попытку лишний раз втоптать в грязь.       В любом случае…       Кое-как извернувшись, попытавшись забыть об острой боли в колене, Дитер принимается вылизывает дёсны Арчи, чувствуя металлический привкус крови и остатки горького скотча, что оседает на кончике языка, вынуждая морщиться.       Для правдоподобности и довольства Хуго Штиглица зубы кусают нижнюю губу трупа. Судя по неоднозначному мычанию, это впечатляет. Конечно, Дитер сейчас целуется с мёртвым телом так, как он с живым не целовался.       Какой же сюр.       — Достаточно, Дитер, достаточно.       Он, словно по команде подобно выдрессированной собачке, отстраняется от трупа, с которым «связывает» тонкая «ниточка» вязкой слюны, представляющей собой невероятную смесь из этих самих слюней, крови и немного скотча. Наверное, Арчи убили, когда он отдыхал после работы, смакуя недавно купленный алкоголь. Воображение резво рисует, как по-домашнему красиво выглядел Арчи, как потом его лицо исказилось в момент смерти, как этим упивался Хуго Штиглиц. Он наверняка смаковал каждое мгновение убийства, может быть, потом и вовсе допил незаконченный скотч Арчи. Наверное, он любил хорошую выпивку, а о смерти и не думал.       Нафантазированные картины вызывают острое желание нюхнуть заветную белую дорожку кокаина и забыться.       Дитер, поджимая больную ногу, вытирает рукой губы.       Хуго смотрит на него, Дитера, жадно, выжидающе, словно волк, перед которым расстилаются два «обеда»: труп овцы и её пока живой ягнёнок, жалобно блеющий, поджимающий хвост и дрожащий всем телом, начиная от копыт и заканчивая ушами.       — И кто лучше целуется?       Вопрос, на который нет ответа.       Либо труп, либо психопат.       Но именно от второго зависит жизнь Дитера, поэтому он, мельком глянув на свою ногу, а потом в глаза Хуго Штиглицу и произносит:       — Ты, Хуго, ты.       Он довольно улыбается, касается волос Дитера, ерошит их и нежно произносит:       — Хороший мальчик.       А труп всё же падает со стула.

***