Береги(сь) меня

***

      Гюльбахар вернулась в свою комнату. Она всё ещё ощущала прохладную тяжесть на шее от нового украшения и оглушительную значимость слов Хюррем Султан «Теперь ты — моя опора и защита». Что же значит для госпожи «опора и защита»? Гюльбахар думала, что лишь султанша с более высокой властью может защитить Хюррем Султан, но, по всей видимости, это не так. Рука непроизвольно тянулась к украшению, ставшим его новым талисманом.       Её рассуждения прервал скрип двери — на пороге их общей комнаты стояла Лейла. Её лицо было бледным, глаза — огромными и горящими. Весть о переводе Гюльбахар на службу к Хюррем, чего к слову добиться не так просто, разнеслась по гарему быстрее пожара. — Гюльбахар… — Произнесла Лейла хриплым голосом. Она зашла в комнату и захлопнула за собой дверь. — Или, как к тебе теперь обращаться? «Защитница детей Хюррем Султан»?       Гюльбахар слегка дрогнула. Радость и гордость мгновенно пропали с её лица. — Лейла, я не просила её… — Начала говорить Гюльбахар. — Я просто спасла невинного ребенка. — Просто спасла! — Воскликнула Лейла и фыркнула, но в этом звуке не было смеха, лишь гнев и обида. Её взгляд упал на украшение на шее. — И вот тебе награда! Украшения, шелк, место у самой жены падишаха. — Вскрикнула она. — А я до самой смерти видимо буду полы мыть и выслушивать придирки калфы.       Поток слов остановился и Лейла с обидой и топотом подошла вплотную, а Гюльбахар словно впала в ступор. «Жены падишаха»? Хюррем Султан была женой повелителя? Все это время Гюльбахар думала, что та, чьего ребенка она спасла была овдовевшая сестра султана. — Нам обеим выпал шанс, Гюльбахар! И мне он выпал первой! — Не унималась Лейла. — Но почему то он выбрал именно тебя, плаксивую и нежную, а потом и Хюррем Султан… — Лейла, я… — Гюльбахар запнулась когда наконец пришла в себя. — Я не хотела тебя обидеть… — Ты меня не обидела, ты просто показала насколько бывает жестока судьба. Поздравляю с новым положением, Гюльбахар. — Её слова были произнесены с колкой издёвкой зависти. — Надеюсь, твое море счастья не обернется для тебя штормом.       Дверь скрипнула и на пороге появился Сюмбюль-ага. — Что вы тут раскричались?! — Сказал недовольно он и цокнул. — Гюльбахар, повелитель ждёт тебя.       Лейла последний раз окинула Гюльбахар взглядом и выбежала из комнаты, закрыв рот рукой, что бы не разрыдаться навзрыд.       Покои Сулеймана были погружены в полумрак. Он сидел не на софе, а за низким столиком, на котором лежала раскрытая книга — Коран. Его лицо в свете единственной лампы было серьезным, сосредоточенным. От прошлой нежности не осталось и следа, перед ней был повелитель мира. — Гюльбахар, проходи. — Сказал он когда увидел её на пороге. Его голос был ровным, властным, но в нем слышалась все та же теплота.       Она приблизилась, опустившись на колени на приличном расстоянии, склонив голову. — Ты спасла жизнь моему сыну и доказала преданность моему дому. — Начал говорить он. — Жизнь в этом дворце требует не только преданности, но и единства веры. Ты пришла к нам из мира других богов, пришло время оставить их в прошлом.       Гюльбахар замерла. Она поняла все, о чем он говорит. Обращение. Она видела и слышала как других девушек обращают в ислам, но чтобы сам султан Сулейман… — Подойди. — Приказал он.       Гюльбахар подошла и села на против него. — Повторяй за мной. — Его голос зазвучал торжественно. — Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха.       Рабыня повторяла слова шопотом и с дрожью в голосе. –… И свидетельствую, что Мухаммад — посланник Аллаха.       Последние слова сорвались с губ Гюльбахар. — Отныне ты — дитя Ислама. Ты заслуживаешь имя новой веры, имя, достойное, что бы жить под крышей этого дворца.       Сулейман замолчал. Его взгляд скользнул по её лицу, по рубину, висевшему у ключицы. — Махидевран. — Произнес он. Это прозвучало как награда, как дар. Отныне ты — Махидевран.       Гюльбахар… Махидевран стояла, не в силах пошевелиться или сказать хоть слово. Старое имя «Гюльбахар» — имя, такое родное и теплое, имя, что дала ей её покойная мать было стёрто. Вместо него — прекрасное, холодное, дворцовое имя, дарованное самим повелителем. Это была такая честь. На глазах вступили слезы. Слезы потери? Или же, слезы осознания, что путь назад отрезан? — Благодарю вас, мой повелитель. — Прошептала она и голос предательски дрогнул. Она опустилась на поклон. — Ваша милость бессмертна. Я — Махидевран. Раба Аллаха и ваша. — Иди, Махидевран, тебе надо отдохнуть. — Сказал он.       Махидевран встала и сделала шаг к двери, как вдруг Сулейман взял её за руку. — Нет, не иди, не сейчас… — Произнес он тихо, но властно.       Он поднялся с подушки. Его взгляд, который только что был строгим, стал совсем другим. Его глаза начали гореть совершенно другим огнем. Огнем обладателя, творца. Только что он переплавил её душу в другой вере, дал ей другое имя. Ему хотелось запечатлеть свое творение.       Его губы нашли её кожу возле мочки уха, а потом у шеи. Нежность была обманчивой, за ней скрывалась пылкая страсть и жажда обладания только что созданным. — Мой повелитель… — Прошептала она. Страх смешивался с головокружением от приятного возбуждения.       Он не повел её к ложу, а опустил на тот самый ковер, где она только что читала священные слова. Жесткость ворса под коленями, прохлада воздуха на обнаженной коже — все это было острым, реальным контрастом с жаром его рук и губ. Он не спешил. Он исследовал её заново, как драгоценную жемчужину, только что извлеченную из огня и воды перерождения.       Боль, которую она ожидала в первую ночь, и которая прошла как мимолётный укол в этот раз была совсем другой. Не физической, а душевной. Это было проникновение не только в её тело, но и в душу, в её новую душу. Она чувствовала как умирает Гюльбахар, не в муках, а в сладком удушье любви. Махидевран рождалась в волнах принудительного блаженства с тем, кто только что дал ей это имя. Он двигался как повелитель, как завоеватель её тела. Каждый его вздох, каждый стон словно твердили: «Ты — моя. Только моя». И в ответ на это обладание в ней самой пробуждалось приятное чувство, не любовь, не страсть, а принятие своей участи. Каждым своим стоном она подтверждала: «Я — твоя. Только твоя». Когда волна накрыла её, это было не освобождение, а полное погружение в новый мир, новое имя, новую жизнь. Она не кричала, она задохнулась от этого нового «я», вытеснеснившего все, что было до этого. Похищение, приезд во дворец, её слезы, страдания… Все это осталось в прошлом. Гюльбахар умерла на этом ковре этой ночью. Осталась лишь Махидевран.