Береги(сь) меня

***

      Толстые каменные стены подвала глушили ярость бунта, но не могли заглушить тишину, наполненную страхом. Воздух был тяжел от запаха сырости, копоти факелов и многолетней пыли. Сама Хюррем, прижавшись спиной к холодному камню, дремала тревожным, поверхностным сном, чутко прислушиваясь к каждому звуку сверху.       Именно тогда она услышала тонкие, глухие, сдавленные звуки, похожие на предсмертный хрип раненого зверя. Они доносились из темного угла, где на грубом сундуке сидела Валиде Султан. Её фигура, всегда воплощавшая несгибаемую власть и достоинство, была сгорблена, голова низко опущена, плечи мелко вздрагивали. Звуки вырывались сквозь стиснутые зубы и ладонь прижатую к лицу.       Не думая, движимая инстинктом, который не имел ничего общего с политикой, Хюррем осторожно освободилась от руки спящего Мехмеда. Она поднялась и подошла неслышными шагами, как тень. Остановилась в шаге от согбенной фигуры матери Повелителя. — Валиде Султан? — Её шепот был тише шелеста мыши.       Валиде вздрогнула, как от удара. Она резко подняла голову. В тусклом свете факела Хюррем увидела лицо, размытое слезами. Она попыталась отвернуться, сжать губы, стереть следы слабости, но трясущиеся руки выдавали её. — Оставь… — Прохрипела она, голос сорвался на рыдании. — Оставь меня… Хюрем…       Но Хюррем не ушла. Она опустилась на корточки перед Валиде, их глаза оказались на одном уровне. Не как султанша перед Валиде. Как женщина перед женщиной. Она осторожно, не прикасаясь, протянула свой чистый, расшитый платок. — Возьмите. — Прошептала Хюррем, указывая взглядом на ткань в руке.       Валиде смотрела на неё, не видя. Слезы текли по её морщинам беззвучными ручьями. Она машинально взяла протянутый платок, сжала его в кулаке, но не поднесла к лицу. — Они… они снова здесь… — Выдохнула Валиде. Её взгляд был устремлен куда-то в прошлое, сквозь стены подвала. Голос — прерывистый, сдавленный кошмаром. — Крики… запах гари… кровь на мраморе… Я вижу их… Баязида… Махмуда… — Имена погибших шехзаде, братьев Сулеймана, вырвались как стон. — Маленькие… такими маленькими… а они их… — Она не могла договорить. Её тело содрогнулось от нового приступа беззвучных рыданий.       Подавленная травма десятилетней давности, детоубийство, совершенное ради власти её сына, вскрылась этим бунтом, как гнойная рана.       Хюррем поняла. Это был не страх за себя. Это был ужас матери, пережившей потерю детей. Ужас, загнанный глубоко внутрь годами, но живой, как в первый день. Она осторожно, как подходят к дикому, раненому зверю, положила свою руку поверх сжатого кулака Валиде, державшего платок. Холодные, дрожащие пальцы. — Прошло… — Прошептала Хюррем, сама не веря этим словам, но зная, что нужно сказать. — Они в раю, Валиде Султан. Под защитой Аллаха. Они… не страдают больше. — Голос её дрогнул. Она вспомнила своих детей, спящих тут же, в этом подвале. Представила их на месте тех мальчиков… и ледяной ужас сжал её сердце.       Валиде подняла на неё мокрые от слез глаза. В них бушевала буря — боль, вина, отчаяние. — А я? — Прошептала она, и в этом шепоте была бездна страдания. — Я осталась… чтобы видеть это снова? Чтобы слышать эти крики? Чуять этот дым? Чтобы знать, что где-то там… — Она кивнула в сторону сводов, откуда доносился гул. — Могут снова пролить кровь моих… Близких. —       Последнее слово сорвалось с рыданием.       Хюррем сжала её руку сильнее. Она не знала слов утешения для такой бездны горя. Она могла лишь быть рядом. Молча. Делить немоту отчаяния. — Мы не допустим. — Выдохнула Хюррем, и в её голосе зазвучала та же яростная решимость, что была у Махидевран. Решимость защищать своих детей любой ценой. — Пока мы дышим… пока стены стоят… мы не допустим. Бунт будет обязательно подавлен.       Валиде смотрела на неё долгим, проницательным взглядом сквозь пелену слез. Видела не невестку, не выскочку-рабыню. Видела мать. Мать её внуков. Женщину, которая так же, как и она, готова сражаться зубами и когтями за жизнь своих детей. — Хюрем… — Прошептала Валиде, и впервые за все годы в этом имени не было ни презрения, ни холодности. Была усталая признательность. — Ты… права. Пока мы дышим… — Она сжала руку Хюррем в ответ.       Дрожь в её пальцах стала чуть меньше. Она медленно, как очень старая женщина, поднесла платок Хюррем к лицу и наконец вытерла слезы. Не спеша. С достоинством, возвращающимся по крупицам. — Прости… мое… непрошенное откровение. — Не просите прощения, Валиде Султан. — Тихо ответила Хюррем.       Они сидели так в тишине, прерываемой лишь далеким гулом и храпом спящих. Слезы Валиде высохли. В её глазах, устремленных в темноту, ещё горела боль, но появилась и тень былой твердости. Хюррем не говорила больше ни слова. Её молчаливое присутствие, её рука в руке Валиде были красноречивее любых речей. Общее понимание цены материнства и власти, купленной кровью и страхом.       Когда первый луч серого рассвета, слабый и неуверенный, прокрался через вентиляционную решетку подвала, бунт наверху стих. Наступила зловещая тишина. Валиде медленно высвободила свою руку из руки Хюррем. Она выпрямила спину, поправила платье. Следы слез еще были видны, но взгляд её снова стал непроницаемым, властным. Маска Валиде Султан была надета. — Приготовь детей. — Сказала она Хюррем ровным, привычно командным тоном, но без прежней ледяной отстраненности. — Скоро сообщат, что безопасно. И… — Она сделала небольшую паузу, её взгляд скользнул по лицу Хюррем, — Спасибо.       Хюррем кивнула, вставая. Она тоже вернулась в свою роль. — Все для спокойствия дома, Валиде Султан. — Тихо ответила Хюррем, отдавая дань ритуалу, но вкладывая в слова новый смысл. Дом. Не просто дворец. А то, что они обе защищали этой ночью — детей, будущее, хрупкий покой.       Она отошла к своим спящим детям. Валиде осталась сидеть на сундуке, сжимая в руке мокрый от слез платок Хюррем. Рассветный свет падал на ее лицо, подчеркивая морщины и тени под глазами. Но в позе снова чувствовалась сила. Сила, закаленная в огне прошлых бунтов и слез, пролитых в темноте подвала. И знание, что в эту страшную ночь она не была одинока. Рядом была другая львица, готовая рвать глотку за своих детенышей.