Береги(сь) меня

***

      Вечерние покои Сулеймана были залиты мягким светом масляных ламп, но их тепло больше не согревало Махидевран, когда она переступила порог. Воздух был густ от аромата амбры и дорогого пергамента. Повелитель сидел за столом, изучая бумаги, его лицо было освещено колеблющимся пламенем свечи. Он не поднял взгляда, когда она вошла, хотя шаги её были слышны. — Махидевран. — Его голос прозвучал ровно, без прежней теплоты, скорее как констатация факта. — Подойди. Она сделала несколько шагов вперед, остановившись на почтительном расстоянии. — Мой Повелитель, — Она склонила голову, но в этот раз не опустилась на колени, как раньше.       Сулейман наконец поднял глаза. Его взгляд скользнул по ней — оценивающий, холодный. Без той нежности, что была в ночь, когда он дал ей имя. — Ты сегодня отличилась. — Произнес он, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. — Ударить служанку при всех. Смело. Глупо.       Он отложил перо, откинулся на подушках. Его пальцы постукивали по ручке кресла — медленно, методично. — До меня уже дошли слухи о твоей преданности Хюррем Султан. — Он произнес это слово с легкой усмешкой. — Говорят, ты защитила её честь.       Пауза. Глаза Сулеймана стали узкими, изучающими. — Но скажи мне, Махидевран. — Он нарочито растянул её имя. — Чья ты львица на самом деле? Её? Или моя?       Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Махидевран почувствовала, как сердце замерло. Он знал. — Я... — Голос её дрогнул, но она выпрямила спину. — Я служу дому Османов, мой Повелитель. Вашим детям. Вашей... воле.       Он рассмеялся — коротко, без веселья. — Уклончиво. Умно. — Он резко встал, приблизившись. Его тень накрыла ее, как крыло хищной птицы. — Но я не люблю уклончивости, Махидевран. Особенно от тех, кого возвысил собственной рукой.       Его пальцы грубо схватили её подбородок, заставив поднять лицо. Больно. Гораздо больнее, чем в ту ночь. — Ты носишь мое имя. Ты принадлежишь мне. Не забывай об этом, даже если Хюррем Султан ласкает тебя, как щенка. — Его дыхание было горячим на её губах, но в нем не было страсти. — Она может дать тебе жемчуг. Я могу дать все... или отнять. Даже дыхание.       Внезапно его жесткость сменилась чем-то другим. Его губы грубо прижались к её, а руки вцепились в её плечи, словно метя территорию. Это не был поцелуй — это было заявление прав собственности. Он толкнул её к ложу, не дожидаясь ответа, не спрашивая согласия.       Его прикосновения, которые прежде были нежными, теперь жгли — не страстью, а желанием доминировать. Каждое движение было резким, требовательным, лишенным той бережности, что когда-то заставила ее забыть о страхе. Теперь она чувствовала только давление, боль, подчинение. — Ты моя. — Прошипел он ей в ухо, его голос был хриплым, но не от желания, а от ярости контроля. — И я напомню тебе это столько раз, сколько потребуется.       Махидевран стиснула зубы, стараясь не вскрикнуть. Она терпела, как терпела многое в этой жизни. Но впервые за все время рядом с ним ей было не приятно. Впервые она чувствовала не возвышение, а унижение.       Когда все закончилось, он отстранился так же резко, как и начал, не глядя на неё. — Теперь иди. И помни, кому ты принадлежишь.       Махидевран поднялась, дрожа. Её тело болело, но душа болела сильнее. Она натянула платье, не смея даже вытереть слезы, которые катились по щекам. Она была больше не Гюльбахар. Она была даже не той Махидевран. Она была вещью, которую взяли, чтобы доказать власть. Она вышла, шатаясь, в темный коридор. Ожерелье на шее, подарок Хюррем, казалось теперь тяжелее камня. Темные коридоры дворца казались бесконечными, пока Махидевран шла, обхватив себя за плечи, будто пытаясь согреться. Каждый шаг отдавался болью — не только физической, но и той, что глубже, в самой душе. «А может, это мне только показалось?» — пронеслось в голове.       Она замедлила шаг, прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. «Может, я сама все придумала? Может, он просто устал? Или был зол на что-то другое? А я... я слишком чувствительная...» Воспоминания о той первой ночи, что была два месяца назад, всплывали перед глазами — его нежные руки, его голос, его восхищение. Разве мог тот Сулейман так измениться? «Или... или это я изменилась?» «Может, он прав? Может, я действительно веду себя как ее собственность? Забыла, кто дал мне имя... забыла, кто мой господин... Просто не нужно гневать его, вот и все... »       Сквозь свои раздумья Махидевран услышала детский плач. Тихие, прерывистые всхлипывания доносились из за резной двери в детскую. Без раздумий она открыла дверь и вошла в неё. В тусклом свете ночника маленькая Михримах сидела на своей кровати, сжавшись в комок. Её обычно аккуратные кудри растрепались, а большие, полные слез глаза светились в темноте, как у пойманного зайчонка. — Михримах? — Тихо позвала Махидевран, подходя ближе. — Что случилось? Девочка вздрогнула, но, увидев знакомое лицо, не закричала. — Я проснулась... а никого нет... И Мехмета нет... — Прошептала она, всхлипывая. — И... и мне приснилось...       Голос её дрожал. Махидевран, не раздумывая, опустилась перед ней на колени, бережно взяв ее маленькие ручки в свои. — Что приснилось, солнце моё? — спросила она мягко, используя ласковое прозвище. Михримах всхлипнула. — Там был... страшный шум. Как тогда... когда все кричали. И... и мама плакала. А я не могла её найти... — Её голосок прервался.       Бунт. Кошмар об этом ужасе оставил след на состоянии детей ещё на долгое время.       Махидевран не стала лгать, что это просто сон. Она знала, такой страх нельзя обесценить. — Я тоже боялась той ночью. — Призналась она тихо, усаживаясь рядом и обнимая девочку. — Так сильно, что у меня дрожали руки.       Михримах удивленно подняла на нее глаза. — Правда? — Правда. — Махидевран улыбнулась, гладя её по волосам. — Но знаешь, что мне помогло? Я думала о вас. О тебе, о Селиме, о Мехмете, о вашей матушке. И страх отступал. Потому что любовь сильнее страха. Всегда.       Она взяла со столика кувшин, налила воды в чашку. — Пей. Это прогонит остатки сна. Михримах послушно сделала глоток, потом неожиданно спросила: — Ты останешься? Няни все равно нет... Махидевран колебалась лишь мгновение. — Конечно. До самого утра.       Она уложила девочку, сев рядом на ковер у кровати. Запела тихую колыбельную — не дворцовую, а ту, что когда-то пела ее собственная мать. Мелодию, которую она хранила в сердце. Михримах медленно закрывала глаза, её дыхание выравнивалось. Перед тем как уснуть, она прошептала: — Ты лучше нянь, Махидевран...       Та замерла, почувствовав, как что-то теплое разливается в груди. — Спи, госпожа, я здесь.       И когда девочка наконец уснула, Махидевран осталась сидеть рядом, глядя на её безмятежное лицо. Продолжая тихо напевать она закрыла глаза, и медленно погрузилась в царство Морфея.