Береги(сь) меня

***

      За окном уже была глубокая ночь, когда тяжелые шаги ворвались в тишину внешних покоев Хюррем. Дверь распахнулась с такой силой, что резные створки ударились о стену. Сулейман стоял на пороге, его фигура заслонила свет. Лицо было темным от гнева, глаза горели холодным, нечеловеческим огнем. Он не спал. Следы бунта, интриги везирей, неразрешенные проблемы Империи — все кипело в нем ядом.       Хюррем, мгновенно проснувшаяся от грохота, встала. Она была в тонком ночном платье, босой, волосы рассыпаны по плечам. Но взгляд её, встретивший взгляд Сулеймана, был уже не сонным, а острым и настороженным. — Где ты пропадаешь?! — Его голос ударил, как плеть, гулкий в предрассветной тишине. Он шагнул внутрь, не замечая спящих в соседней комнате за полуоткрытой дверью. — Весь дворец на ушах, слуги не справляются, а Хюррем Султан где?! Спряталась в своих покоях? Или занята ласками со служанками, которых ты так распустила?!       Хюррем не отступила. Она выпрямилась, пытаясь собрать вокруг себя тень достоинства. — Повелитель, дети стали бояться спать ночью, Мехмет пришел ко мне и я… — Дети?! — Он фыркнул с таким презрением, что Хюррем внутренне сжалась. — Дети — забота нянек и калф! Твое место — у моего трона, а не у колыбели! Или ты забыла, кто ты?! — Он подошел вплотную, его дыхание, пахнущее вином и гневом, обжигало ее лицо. — Твои служанки! Эта… Махидевран! Дерзит, бьет других при всех! И все потому, что ты вознесла ее слишком высоко! Ты распустила их, Хюррем! Дала им почувствовать власть! Они забыли свое место! Как и ты, кажется, забыла свое!       Он схватил её за предплечье, сжимая с такой силой, что кости затрещали. Боль пронзила Хюррем, но она не вскрикнула. Она пыталась вырваться, его глаза безумные от ярости были в сантиметрах от её. — Ты думаешь, твои интриги, твоя жалкая власть в гареме дает тебе право игнорировать Империю?! Игнорировать меня?! — Его свободная рука взметнулась.       Удар. Со всей силой разъяренного мужчины и разочарованного повелителя. Он пришелся по щеке, резко дернув голову Хюррем в сторону. Звон в ушах. Медный привкус крови на губах. Она покачнулась, упала бы, если бы он не держал её за руку как трофей. Глаза потемнели от шока и боли, но слез не было. Только ледяная, бездонная пустота и понимание: это унижение преднамеренно.       В этот миг дверь в детскую скрипнула. На пороге стоял Мехмед.       Он был бледен как полотно. Его большие, умные глаза, так похожие на глаза отца, были огромными от ужаса и непонимания. Он видел все: как отец держит мать, кровь на её губе, её лицо с красным следом от удара. Он молчал. Но его молчание было громче любого крика. Сулейман замер. Его ярость, казавшаяся всесокрушающей секунду назад, натолкнулась на этот немой, детский взгляд. Взгляд его первенца. Его наследника.       Державшая Хюррем рука ослабла хватку. Он резко отпустил её, как будто обжегся. Его собственное дыхание стало прерывистым. Гнев не ушел, но в него ворвалось острое, тошнотворное чувство стыда. Он не мог выдержать взгляда сына. Не здесь. Не сейчас. — Мехмед… — Начал он, голос хриплый, но строгий. — Иди спать.       Но Мехмед не ушел. Он стоял, как вкопанный, его взгляд переводился с окровавленной губы матери на лицо отца, искаженное гневом и внезапным замешательством.       Сулейман не сказал больше ни слова. Резко развернулся и вышел. Его шаги по коридору звучали громко, поспешно. Хюррем осталась стоять, прижимая платок к губе. Боль пульсировала в виске, но она не чувствовала её. Она чувствовала только взгляд сына. Она медленно повернулась к нему.       Мехмед стоял, дрожа. На его глазах выступили слезы. — Мама… — Прошептал он, голос сорвался. — Тебе больно? — Нет, сынок. — Хюррем пересилила дрожь в собственном голосе. Она сделала шаг к нему, открывая объятия. — Подойди. Все хорошо. Папа… папа был очень зол. На дела Империи. Не на нас. — Ложь. Горькая, необходимая ложь, чтобы защитить его мир. — Подойди ко мне.       Мехмед бросился к ней, вцепившись в её платье, пряча лицо. Его тело сотрясали беззвучные рыдания. Хюррем обняла его, гладя по волосам, шепча утешения, которые звучали фальшиво в её собственных ушах. Её глаза были сухими. Они смотрели поверх головы сына в пустоту коридора, куда ушел Сулейман. — Пошли к Михримах? — Спросила Хюррем, не в силах больше оставаться здесь.       Хюррем взяла сына за руку и они пошли в соседние покои, что были неподалеку. Когда она открыла дверь земерла.       Перед ней открылась картина, от которой дыхание перехватило, а тревога растаяла, как дым. В тусклом свете предрассветного часа на большом, мягком ковре у кровати, под теплым пледом, спали две её девочки.       Михримах лежала на боку, её лицо, еще влажное от слез, было теперь безмятежным. Маленькая рука доверчиво обхватила шею Махидевран. А Махидевран… Она спала сидя, прислонившись спиной к краю кровати. Голова ее была слегка запрокинута, темные волосы растрепались по плечу. Одна рука крепко, защищающе обнимала Михримах, прижимая ее к себе. Другая рука лежала поверх пледа на девочке, как бы ограждая её даже во сне.       Хюррем стояла, не двигаясь, боясь нарушить эту хрупкую идиллию. «Она осталась…» — Мысль прозвучала в голове Хюррем с теплой волной благодарности.       Сердце Хюррем сжалось от незнакомого, щемящего чувства. Не раздумывая, отбросив все условности, Хюррем сбросила расшитый халат. В одном тонком ночном платье она бесшумно подошла и, уложив Мехмеда рядом с Михримах, легла рядом с ними на широкий ковер. Осторожно, чтобы не разбудить, она пристроилась рядом с Махидевран. Махидевран что-то тихо пробормотала во сне, но не проснулась. Её тело, сначала напрягшееся от неожиданного прикосновения, тут же расслабилось, словно узнав тепло и безопасность. Она глубже прижалась спиной к Хюррем. Михримах во сне улыбнулась. Хюррем закрыла глаза. Она чувствовала тепло трёх тел, прижатых к ней. Слышала их синхронное дыхание. Чувствовала под рукой тонкую ткань платья Махидевран и мягкие волосы Михримах. В воздухе витал легкий аромат детского мыла и чего-то неуловимого — абсолютного доверия и покоя. И впервые за долгие годы Хюррем уснула глубоко, без тревожных мыслей и планов, убаюканная дыханием тех, кого она научилась любить безоговорочно.