Береги(сь) меня

***

      Свечи в медных шандалах коптили, отбрасывая тревожные тени на стены, расшитые серебряными нитями. Пятилетний Мехмед спал, прижав к груди деревянного коня. Четырёхлетняя Михримах, укутанная в бархатное одеяло, шептала сказку полугодовалому Селиму, тыкавшему пухлой ручкой в узоры ковра. Хюррем стояла у окна, чувствуя, как холод от свинцовых стёкол проникает сквозь шёлк халата. Замёрзший сад был похож на кладбище – чёрные ветви слив, скелеты роз, покрытые инеем... – Мамочка. – Вдруг позвала её Михримах. – А когда Махидевран придет? Я по ней соскучилась...       Этот невинный детский вопрос как ножом прошёлся по сердцу Хюррем. Она сразу вспомнила её, ту преданную и верную не просто служанку, а самую настоящую подругу на которую она накричала, обвинила её во лжи. – Милая... – Начала говорить Хюррем, даже не повернувшись к дочери, боясь, что слезы невольно начнут литься из глаз. – Махидевран к нам больше не придет. – Почему? – Девочка явно заинтересовалась этим. – Махидевран она... – Хюррем металась между тем что бы сказать правду или соврать. – Она носит ребёночка под сердцем, твоего братика или сестрёнку. И ей больше нельзя работать. – Братик или сестрёнка?! – На лице Михримах вспыхнула улыбка. – Но почему Махидевран не может просто приходить к нам в гости? – Ну... Просто... – Хюррем уже не могла на этот вопрос сказать правду. Да и что бы она ответила? «Нет, на может, потому что я очень обидела её»?       Хюррем не пришлось искать ответ на вопрос Михримах. Тяжёлая дверь отворилась без стука. Сюмбюль-ага осторожно зашёл в покои. После того, как правда о ночах Махидевран с повелителем раскрылась ему тоже досталось от Хюррем. — Повелитель требует вашего присутствия, госпожа.       Воздух сгустился. Даже пламя свечи замерло. — Сейчас? – Голос Хюррем звучал ровно, но пальцы вцепились в подоконник так сильно, что казалось вот-вот сломают его.       Евнух на это молча кивнул и вышел из комнаты, ожидая госпожу у двери. Сердце начало биться чаще, воздух застрял где-то в горле не в силах больше идти ни туда ни обратно. Повелитель давно не звал её, но сейчас, когда Махидевран находилась в положении, у неё больше не было выбора кроме как идти вновь в этот ад. – Махи... – Хюррем уже чуть не окликнула имя своей родной служанки. – Эсма, уложи детей спать.       Хюррем поцеловала каждого из детей в лоб и направилась в покои султана, ожидая, лишь всего самого наихудшего.       Мрамор здесь был иного качества – голубоватый, как лёд Босфора в декабре. Не жар углей в гигантском камине, не парча на стенах не могли победить ощущение склепа. Сулейман стоял спиной, устремив взгляд в чёрное зеркало ночного окна. Его чёрный кафтан с золотыми волчьими головами на плечах сливался с тьмой. Хюррем вошла практически бесшумно, но вот двери за ней предательски хлопнули, создавая грохот. Сулейман тут же обернулся, а она опустила голову. – Повелитель. – Прошептала она.       Она опустилась в ноги к султану, касаясь лбом ковра. Шёлк её зелёного халата шелестел, как змея в траве. Неожиданно для Хюррем повелитель резко опустился и провел ладонью по её шее. Пальцы вцепились ей в подбородок – костяные, холодные. Боль пронзила челюсть. — Я помню время, когда ты летела ко мне. – Он приблизил лицо к себе. Дыхание пахло вином и гневом. – Теперь же твои шаги – как шаги на казнь.       Сулейман перевел руку чуть выше, и вцепился теперь уже в рыжие волосы своей супруги. Он схватил их так крепко, словно верёвку, и поднял за них Хюррем словно пойманную добычу. – Что же изменилось, Хюррем? – Спросил он, яростно дыша на неё, словно дракон. – Неужели, ты меня больше не любишь?       Ответа не последовало. Тема всегда была одна и та же, любовь, которой уже попросту не было. Пару раз у Хюррем было желание выпалить ему правду, плюнуть эту правду ему в лицо, сказать «Да! Я тебя больше не люблю.», но её смелости на это не хватало. Она лишь терпела. Продолжала терпеть. – Отвечай! – Воскликнул Сулейман, после чего последовал удар ладонью по лицу - вновь пощёчина. – Моя любовь к вам по-прежнему сильна, повелитель. – Ответила Хюррем негромко, боясь, сказать что-то не так. – Врешь! – Сорвался он на крик. – Сейчас ты мне докажешь свои слова. Его руки рванули застёжки халата. Звук рвущегося шёлка – тонкий, стонущий. Хюррем не сопротивлялась. Тело её обнажилось в свете луны, падающем сквозь решётку «шебеке». Тени клетки легли на кожу – живые оковы.       Он толкнул её на постель, покрытую персидской парчой с золотыми птицами. Ткань была холодной и шершавой. Его прикосновения не имели ничего общего с любовью – это был осмотр собственности. Грубые ладони скользили по рёбрам, впивались в бёдра, оставляя красные полосы. Она закрыла глаза, пытаясь уйти внутрь себя, что бы перетерпеть эту ночь. — Открой глаза! – Удар тыльной стороной ладони. Кровь наполнила рот – медная, солёная. – Я хочу видеть, как ты ненавидишь меня, хочу видеть твои слезы мук.       Его тело придавило её. Вес, что был больше самой Хюррем в несколько раз, вес, дробящий рёбра. Губы Сулеймана коснулись её шеи – не поцелуй, а укус хищника, оставляющий синяк. Она уставилась в потолок. Там, в тенях от дрожащего светильника.       Вдруг Хюррем почувствовала резкую боль внизу. Он вошёл в неё без подготовки, без желания, без имени. Боль была острой и глубокой, как удар кинжалом под ребро. Она не закричала, ей это было не впервой. Горло сжалось в тисках молчания. Её тело – красивое, рожавшее трёх детей – было мёртвым деревом. Он двигался методично, тяжело, наблюдая за её лицом. Искал слёзы. Искал стыд. Нашёл только пустоту. — Ты как холодный мрамор. – Прошипел он, впиваясь пальцами в её плечи. – Мёртвая.       Хюррем потеряла счёт времени, все эти мучения казались бесконечностью. Она чувствовала, как внутри все разрывается, не от физической боли, а от моральной. Когда волна накрыла её с головой, она выдохнула. Это было не приятное завершение, а долгожданный конец. – Убирайся. – Тут же отрезал Сулейман.       Хюррем встала с постели, ей было больно делать какие-либо движения, но выбора не было. Кое-как она натянула на себя свой порванный в некоторых местах халат и поспешно удалилась. Она прижалась к холодной стене когда вышла из покоев. Эта стена была приятнее чем его постель. Теплее, чем его кожа.       Утро вскрыло раны ночи. Хюррем, стоя перед треснувшим венецианским зеркалом, вглядывалась в синеву на шее – кроваво-лиловый синяк, скрытый под слоем рисовой пудры и жемчужной пудры. Высокий воротник бархатного кафтана давил на синяк, но боль была ничто по сравнению со стыдом. — Мама? – Мехмед приник к её платью, его пальчики вцепились в золотую вышивку. – Что ты делаешь?       Она вздрогнула. Глаза сына – широкие, тёмные, как у Сулеймана в былые дни – были полны недетской тревоги. – Ничего, мой львёнок. – Быстро ответила она и потрепала сына по шоколадным волосам. – Михримах, собирайся, мы идём к Валиде Султан.       Покои Валиде были наполнены теплым ароматом воска от горящих свечей в серебряных кандилябрах. Хафса Султан сидела на тахте и смотрела в окно: снег почти полностью покрыл тонким слоем траву, сухие листья и засохшие розы в саду. Она обернулась и сразу на её лице появилась улыбка, когда она увидела своих внуков. — Мои дорогие. – Валиде широко раскрыла руки, что бы обнять детей. – Присаживайтесь.       Четырёхлетняя девочка, сияя, сунула в руки Хафсе новую красивую куклу, с вышитыми сапфировыми глазами. Валиде смеялась, но взгляд её скользил по лицу Хюррем – искал трещины в маске. — Валиде, а папа такой злой из-за дворцовых проблем? – Внезапно спросил Мехмед, теребя в руке лукум. Тишина.       Хюррем замерла. Звук падающей серебряной ложки из рук Валиде гулко отозвался в тишине. — Что ты сказал, солнышко? – Голос Хафсы стал опасным, мягким. Мальчик, не видя материнского предостерегающего взгляда, продолжил: — Отец недавно пришел ночью, он был очень злой и начал кричать. Я испугался и проснулся, а когда вышел из своей комнаты увидел как он ударил маму. – Начал все в точных подробностях рассказывать Мехмед. – У неё была кровь, она плакала, но я не мог помочь, я очень испугался отца. Он теперь всегда будет таким? Глаза Валиде медленно стали наполняться ужасом. Она тут же перевела взгляд на Хюррем и увидела на шее синюю краску, неумело замаскированную под слоем рисовой муки. Ей стало становится дурно - воздуха перестало хватать, в сердце больно кольнуло когда она это все услышала. Когда Хюррем к ней пришла она просто не поверила, ну или, не хотела верить в то, что её сын стал копией своего жестокого отца, султана Селима. Страх за Хюррем и детей охватил каждый сантиметр её тела, сдавливая её изнутри. – Валиде, повелитель... Он... – Начала говорить Хюррем, но тут же увидела, как Валиде начала закрывать глаза. – Валиде? Валиде! Хафса сначала медленно покачнулась, а потом её тело с глухим звуком рухнуло на пол.