Береги(сь) меня

***

      Холодный каменный коридор гарема Топкапы был погружен в полудрему. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие арочные окна с цветными стеклами, рисовали на персидских коврах длинные, пыльные полосы света. Воздух стоял неподвижный, напоенный ароматом розовой воды и старого дерева. Махидевран, одетая в новое красивое платье, с единственным украшением на шее — золотая цепочка с красным рубином. Она не хотела его снимать, даже на миг, боялась, что кто-нибудь украдёт это дорогое украшение. Оно было дорогим вовсе не из-за камня или золота. Это было воспоминание, что осталось от Хюррем Султан, от её госпожи, её родной госпожи.       Тишину разорвал резкий, прерывистый всхлип. Махидевран замерла. За поворотом у колонны сидела маленькая знакомая фигурка в помятом нежно-розовом шёлке. Михримах. Махидевран, оглядевшись, поняла что девочка совсем одна, и не с полной уверенностью, что ей позволено подходить к детям Хюррем. Миг колебания и вот, она уже опустилась на колени перед маленькой султаншей. — Михримах? — Окликнула её имя Махидевран. — Махидевран! — Воскликнула девочка и обняла её за шею. — Я скучала по тебе. — Я тоже, милая. — Улыбнулась Махидевран, и похлопала девочку по спине. — Почему ты тут одна? Что случилось? — Радость от встречи вновь сменилась волнением. — Мы были в гостях у Валиде Султан… — Начала рассказывать Михримах, чуть всхлипывая. — Мы разговаривали, а потом… Ей стало плохо… Она схватилась за сердце и упала… Я испугалась и ушла. — Как? А лекари пришли к ней? — Махидевран стала заметно нервничать за госпожу. — Да, пришли, и не один. — Рассказывала Михримах. — А если она…       Голос сорвался на всхлипе, но последней фразы было достаточно что бы понять, что хотела сказать Михримах. — Не волнуйся, с ней все будет хорошо, у нас хорошие лекари, они обязательно ей помогут. — Успокаивала её Махидевран, поглаживая по белокурым волосам.       Из дальнего конца коридора выраался отчаянный, срывающийся крик: — Михримах! Михримах, ты где?!       Хюррем появилась словно вихрь. Алый бархат её платья был немного смят, золотое шитье тускло поблескивало. Глаза метались, не видя ничего, кроме пустоты, где должна была быть дочь. — Михримах! — Крик сорвался почти на визг.       Её взгляд упал на них. На дочь и на девушку, сидящую рядом. Облегчение ударило с такой силой, что Хюррем прислонилась к стене. — Михримах… Слава Аллаху! — Сказала Хюррем полушепотом. — Ты почему убежала? Не бойся, с Валиде Султан все хорошо.       Она шагнула вперёд, забыв обо всем. И в этот момент её взгляд, испуганный и властный встретился со взглядом Махидевран.       В это взгляде не было ни злости, ни мольбы. Лишь бездонная, тяжёлая печаль. Печаль потери доверия, места, того, что смутно напоминало добрую и теплую дружбу. Этот немой взгляд был страшнее той глупой ссоры и обвинений.       Махидевран поняла этот миг нерешительности. Она не стала его испытывать. С последним, быстрым, полным той же неизбывной грусти взглядом на Хюррем, она склонилась в безупречно формальном, теперь уже жестоком поклоне. Затем резко выпрямилась, повернулась и зашагала прочь. Шаги её были быстрыми, ровными, но плечи казались согнутыми под невидимой тяжестью. Голубая ткань мелькнула за поворотом и исчезла.       Хюррем стояла, словно окаменев, глядя в пустоту. Воздух звенел от невысказанного. Новый всхлип Михримах вернул ее к реальности. Она резко опустилась на колени, схватив дочь в объятия, зарываясь лицом в ее волосы, бормоча утешения, дрожа. Но её глаза, полные слез облегчения за дочь, еще долго смотрели туда, где исчезла тень бывшей служанки, унося с собой немой укор. В роскошном алом бархате, на холодном каменном полу дворца, и госпожа вновь чувствовала себя самой одинокой.       Шаги Махидевран гулко отдавались в тишине, сливаясь с бешеным стуком сердца. «Зачем? — Повторяла девушка про себя. — Зачем я врала ей? День за днем, неделя за неделей? Смотрела в её глаза — умные, проницательные глаза, которые иногда, в редкие моменты усталости, смотрели на меня почти как на… на подругу? Лгала о самом сокровенном. О том, что касалось не только меня, но и её сердца, её положения, её мира. Она доверяла мне. Доверяла свои усталость, свои опасения, своих детей! А я… я носила в себе эту тайну как яд, отравляя каждую нашу беседу, каждый взгляд.»       Она прислонилась к холодной стене в темной нише, закрыв глаза. Всплыли картины: их тихие чаепития в покоях когда маска власти спадала с Хюррем; их смех над неуклюжим Селимом; мгновения, когда она, Махидевран, укачивала детей, а       Хюррем смотрела на неё с той редкой, немой благодарностью, которой не требовалось слов. Доверие. Хрупкое, как росинка. Бесценное. И она взяла да раздавила его. Не просто умолчала — она плела паутину лжи, пока та сидела рядом, ничего не подозревая. «А потом… эти слова. — Тяжело вздохнула Махидевран, чувствуя, как жар стыда пылает на щеках и жжет уши. — В тот ужасный день… Что я только не выкрикнула в лицо! Злоба, обида, ужас перед будущим — все смешалось в ядовитый вихрь. Я кричала, что она — никто без милости Сулеймана, что её любовь умерла, потому что она сама стала холодной как лед… — Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль воспоминания. — Гадости. Сплошные, грязные, злобные гадости. Я хотела ранить. Сильнее, чем она ранила меня своим изгнанием. Хотела найти хоть что-то уязвимое в ее броне и ударить туда. И теперь эти слова… Они висят в воздухе между нами, как острые ножи. Даже этот немой взгляд в коридоре — он был пронзен ими.»       Хюррем вернулась в покои Валиде Султан вместе с Михримах. Валиде лежала на своей постели, и как только она увидела внучку целой и невредимой расплылась в улыбке. — Михримах, солнышко. — Сказала она и взяла маленькую ладошку девочки. — Испугалась? Михримах кивнула и обняла свою бабушку. — Не бойся, все хорошо, я просто немного устала, такое бывает. — Проговорила Валиде. — Мехмед, Михримах, идите в свои покои. — Эсма! — Позвала служанку Хюррем. — Отведи детей, я позже приду.       Дети ушли и Валиде осталась с Хюррем наедине. Султанша села рядом в ногах свекрови, но не посмелилась посмотреть в её глаза. Разговор предстоял тяжёлым, у каждой появились новые вопросы друг к другу. — Хюррем. — Наконец прервала эту убивающую тишину Валиде. — То, что сказал Мехмед – правда? — Да… — Ответила Хюррем виноватым голосом. — Я знала, что такое когда-нибудь случиться, как чувствовала. — Валиде с грустью и сочувствием смотрела на Хюррем. — Его отец, султан Селим Хан, тоже был жесток к своим женщинам, ко мне в том числе. Даже вспоминать не хочется те ужасы, которые я пережила, находясь рядом с ним. — Как вам удалось это пережить? — Спросила вдруг Хюррем и подняла глаза, полные отчаяния, на Валиде. — Я терпела, терпела долго. — Отвечала Валиде. — Потом сын вырос, и я уехала с ним в санжак. Другого выхода, как терпеть, у тебя нет, Хюррем, пойми это и прими. — Я уже давно смирилась с этим. — Слеза скатилась по её щеке. — Я попробую, как нибудь, поговорить с Сулейманом. Может, мне удастся вразумить его. — Сказала Айше Хафса, тем самым вселив маленькую надежду в Хюррем. — Спасибо вам, Валиде.