Береги(сь) меня

***

      Первый по-настоящему ледяной ветер с Босфора пробирался в гаремные коридоры, заставляя пламя масляных ламп в нишах трепетать и бросать нервные тени на стены. Воздух, еще не прогретый жаровнями в знатных покоях, был сырым и пронизывающим. На каменном полу кое-где уже серебрился иней, принесенный с улицы.       Хюррем возвращалась в свои покои после вечерней беседы с Валиде Султан, скоро они должны были ехать во дворец Хатидже, по скольку та родила ребенка. Она была облачена в теплое платье из плотного бордового бархата, поверх которого накинута легкая, но невероятно теплая накидка из горностая — дар Сулеймана прошлой зимой. Мех мягко окутывал её плечи, защищая от холода. В руках она несла небольшую книгу в кожаном переплете, подаренную Валиде. Повернув за угол длинного, слабо освещенного коридора, ведущего в ее крыло, Хюррем остановилась как вкопанная.       У окна с треснувшим стеклом, откуда дул особенно сильный сквозняк, стояла Махидевран. Она была одна. На ней было лишь одно платье — из качественного, но тонкого темно-синего шерстяного сукна, явно не предназначенное для такой стужи. Статус Хатун пока еще обязывал к определенной скромной добротности одежды, но теплой верхней одежды или накидки у неё не было. Беременность была ещё не очевидна для постороннего глаза, лишь легкая округлость под платьем и чуть большая бледность выдавали ранний срок. Но именно это делало её вид еще более уязвимым.       Махидевран стояла, прижавшись спиной к холодной стене напротив окна, пытаясь уйти от потока ледяного воздуха. Её руки были скрещены на груди, пальцы впивались в тонкие рукава платья в тщетной попытке согреться. Все её тело мелко и часто дрожало, как у затравленного зверька. Дыхание вырывалось частым, белым парком. Губы были бледными, с синеватым оттенком. Она уткнулась взглядом в пол, но Хюррем увидела, как её ресницы слиплись от навернувшихся слез — слез не столько от физической боли, сколько от унижения, беспомощности и полного одиночества. Хюррем замерла, спрятавшись за выступ стены. Шок сменился острой, жгучей волной стыда. Она вспомнила свои яростные слова, свою беспощадность. А теперь видела: Хатун, женщина, носящая ребенка Султана, брошена на произвол судьбы, замерзает в пустом коридоре, и никому нет до нее дела. Даже Сулейману, чье равнодушие было оглушительным. Если бы он проявил малейший интерес, гарем мгновенно окружил бы её заботой и вниманием. Но его молчание было приговором. И этот приговор, эта вопиющая несправедливость, за которую косвенно несла ответственность и она сама, Хюррем, обожгла ее душу.       Вдруг Махидевран резко подняла взгляд и Хюррем тут же занырнула за стену, сделав вид, будто не смотрела на неё всё это время. Она пошла в покои что бы собрать себя и детей.       Солнце, хоть и зимнее, светило ярко, заливая белоснежным светом величественный особняк великого визиря. Ворота были распахнуты, двор выметен до блеска, а на мраморных ступенях горели жаровни, отгоняя холод и встречая высоких гостей теплом и ароматом горящих ароматических смол. Хюррем Султан вышла из золоченой кареты, подхваченная под руки служанок. На ней было великолепное платье из глубокого вишневого бархата, расшитое золотыми нитями в виде виноградных лоз. Поверх — длинная, струящаяся шуба из соболя, подбитая алым шелком, капюшон которой мягко обрамлял ее лицо. В руках она держала изящный ларец — подарок для новорожденного. Её лицо было спокойным, с легкой, светской улыбкой, но глаза, как всегда, наблюдательны.       Следом, с помощью служанок, вышла Валиде Хафса Султан. Она была облачена в царственный наряд из темно-синего атласа, отороченный соболем, а голову покрывал тюлевый яшмак, скрепленный крупной изумрудной брошью. Её осанка была безупречна, взгляд — теплый и властный одновременно. Она несла в руках небольшую шелковую суму, также с дарами.       За ними показались дети. Мехмед, в темно-зеленом бархатном кафтане и теплой шапочке, старался шагать важно, как подобает шехзаде, но его глаза с любопытством бегали по просторному двору. Рядом с ним, держась за руку Эсмы, шла Михримах. Малышка была похожа на зимнюю фею в платьице из серебристо-голубого парчи, отороченном белым мехом горностая, с теплой шапочкой, украшенной жемчугом. Её большие глаза сияли от предвкушения чего-то нового и праздничного. Селима уже уверенно стоявшего на ножках, но все еще шаткого, несла на руках его няня, закутанного в теплый стеганый комбинезон и меховую шапочку.       Их встретила у входа сама Хатидже Султан. Несмотря на недавние роды, она выглядела прекрасно. Легкая усталость у глаз лишь подчеркивала её счастье. — Матушка! — Воскликнула она и раскинула руки для объятия с Валиде. — Рада вас видеть, проходите во дворец.       На первом этаже дворца в зале уже был накрыт богатый стол. Хатидже и Хюррем присели на тахту, а Валиде пошла к Ибрагиму-паше, чтобы о чем-то поговорить. — Хюррем. — Начала Хатидже, поправляя жемчужную нить на запястье, её голос был мягким, но в глазах светился знакомый холодок. — Спасибо, что привезла детей. Мехмед такой серьезный уже… настоящий шехзаде. И Михримах — красавица. Она вся в тебя. — Они обожают вас, Хатидже. — Ответила Хюррем, делая глоток шербета. Её взгляд скользнул по сияющему лицу Хатидже. — И Осман чудесный. Благословен Аллах, даровавший тебе такое счастье. Пусть растет крепким и радует родителей. — Аминь. — Кивнула Хатидже. Она замолчала на мгновение, наблюдая, как солнце играет на льдинах. Потом повернулась к Хюррем, её голос понизился, став чуть более острым. — Ты выглядишь… усталой. Дворцовые заботы тяготят? Или, может, что-то еще беспокоит?       Хюррем почувствовала легкий укол. Она встретила взгляд Хатидже. — Забот у султанш всегда достаточно. Гарем, дети, дела государства…— Она сделала паузу, выбирая слова. — А ты сияешь. Материнство тебе к лицу. — Оно меняет. — Согласилась Хатидже, но её улыбка не достигла глаз. — Очищает душу. Помогает понять, что действительно важно. Семья. Честь. Верность традициям. — Она подчеркнуто оглядела роскошный зал, символ могущества её мужа. — А не мимолетные страсти и интриги.       Тихий выпад был очевиден. Хюррем поставила фарфоровую чашечку на столик с чуть более громким, чем нужно, стуком. — Верность традициям — это прекрасно, Хатидже. — Её голос оставался ровным, но в нем появилась сталь. — Как и умение видеть действительную пользу для Династии, а не только то, что лежит на поверхности. Порой новые ветви не укрепляют древнее древо, а ломают его. — Она посмотрела прямо в глаза сестре. — И страсти… разве не страсть к Ибрагиму дала тебе этого прекрасного сына? Или я ошибаюсь?       Хатидже слегка покраснела. Её пальцы сжали складки шелкового платья. — Моя страсть освящена законом и благословением семьи. — Отрезала она, поднимая подбородок. — Она не приносила стыда и не заставляла мать плакать от горя. Она не разрушала устои. Она их укрепляла. — Устои… — Хюррем тихо повторила, и в её глазах мелькнуло что-то горькое. — Иногда устои — это просто стены, возведенные завистью и страхом перед чем-то новым. Стены, за которыми прячутся от жизни. Я рада, что твоя стена рухнула, Хатидже. Ты стала счастливее. — Она кивнула в сторону зала, где Ибрагим что-то рассказывал Валиде, жестикулируя. — Почему же ты так яростно защищаешь стены, которые мешают быть счастливой другим? Разве счастье других не должно радовать?       Наступило напряженное молчание. Глаза Хатидже сверкнули гневом и обидой. Она открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но в этот момент к ним подбежала Михримах, держа за руку кормилицу с Османом. — Мама! Тетя! Смотрите! Он проснулся! И смотрит! — Воскликнула девочка, сияя. Кормилица осторожно наклонила младенца. Осман действительно смотрит большими, темными, неосознанным и глазами на яркий мир вокруг.