Береги(сь) меня

***

      Карета мягко покачивалась на неровностях замерзшей дороги. За окнами проплывали силуэты Стамбула, постепенно погружающегося в вечерние тени. Внутри пахло дорогой кожей, теплым мехом и слабым ароматом розового масла, которым смазали шарниры дверей от скрипа на морозе. Валиде Султан, утомленная впечатлениями дня, дремала, прислонившись головой к мягкой бархатной подушке. Рядом с ней, тоже склонившись в полусне, сидела Михримах, кутаясь в свой меховой капюшон. Напротив, Мехмед старался не спать, серьезно глядя в темнеющее окно, а Селим мирно посапывал на руках у дремлющей няни.       Хюррем не спала. Её взгляд был устремлен в темноту за окном, но видела она не вечерний город. Перед её внутренним взором вновь и вновь возникало лицо Хатидже — счастливое, сияющее материнством, но в момент их разговора наедине — холодное, исполненное осуждения. Слова султанши звенели в её ушах, как колокольчики, но не радостные, а колючие: «Моя страсть освящена законом и благословением семьи… Она не приносила стыда… Она не разрушала устои.»       Мерный стук копыт, покачивание кареты, тихое посапывание детей и ровное дыхание Валиде — все это сливалось в убаюкивающий фон. Но для Хюррем это был лишь аккомпанемент к бурному потоку мыслей, обрушившемуся на нее после слов Хатидже. «Любовь не подвластна законам…» — мысль, горячая и убежденная, все еще пылала в ней, как тлеющий уголек. — «Она просто есть, как восход солнца, как дыхание ветра. Никто не спрашивает у ветра разрешения дуть, у солнца — светить. Так и любовь. Она приходит, невзирая на ранги, запреты, «должное» и «недолжное». Она сжигает все на своем пути, оставляя лишь пепел старых условностей и… новую, хрупкую жизнь.»       Она смотрела в темное окно, где мелькали редкие огоньки Стамбула, и вдруг этот пламенный внутренний монолог наткнулся на ледяную глыбу реальности. Глыбу, которую она старательно обходила в своих рассуждениях. Глыбу под названием Сулейман. «Да. » — Мысль прозвучала тихо, горько и невероятно устало. — «Любовь сильнее запретов. Она ломает устои. Она дает крылья… Но что, если крылья обожжены? Если пламя, давшее силу, обратилось в пепел?»       Внезапно, с мучительной ясностью, она осознала страшный парадокс своих слов. Она с таким пылом защищала всесокрушающую силу любви, воспевала ее право на существование вопреки всему… а сама давно уже не знала, что это такое. Её любовь к Сулейману умерла. Не охладела. Не притупилась. Умерла. Была убита. Удар за ударом. Холодным презрением. Грубой силой. Полным отсутствием того тепла, той искры понимания, что когда-то зажгли между ними небо. Сколько лет прошло с тех пор, как его прикосновение не вызывало ничего, кроме содрогания страха? Сколько времени она ловила его взгляд, надеясь увидеть хоть искру былого, и видела лишь ледяную пустоту или, хуже того, раздражение? «Он бьет меня.» — Пронеслось в голове с леденящей простотой. — «Он, ради которого я сломала все преграды, бросила вызов целому миру, подарила детей… он поднимает на меня руку. И не в порыве страсти, не в минутной ярости. Нет. Это стало ритуалом унижения. Пришел — ударил — ушел. Как хозяин бьет непокорного пса.»       И её чувства… Они не просто ушли. Они превратились в пепел. В холодную, серую массу, где смешались страх, долг, расчет, необходимость выжить для детей, политическая целесообразность… но не любовь. Ни капли той безумной, всепоглощающей страсти, о которой она так пламенно говорила себе минуту назад. Та любовь сгорела дотла в печи его жестокости и равнодушия.       Мысль о Сулеймане вернулась, но теперь она была лишена даже горечи. Лишь усталое признание факта. Нет больше любви. Есть трон. Есть дети. Есть враги у ворот и интриги в стенах гарема. Есть необходимость носить маску Хасеки Султан, в чьих глазах должна гореть страсть к Повелителю, даже если под маской — лишь лед.       Её слова Хатидже о всесильной любви звучали теперь как далекое эхо из другой жизни. Жизни юной Александры, потом Хюррем, которая верила, что любовь способна победить все. Эта девушка умерла. Её место заняла Хюррем Султан — женщина, знавшая цену любви и заплатившая за нее всем, кроме жизни своих детей. Она по-прежнему верила, что истинная любовь не знает запретов. Но она также знала, что эта любовь — хрупкий цветок. Его можно растоптать. Его можно убить равнодушием и жестокостью. И тогда на его месте вырастает нечто иное — железное дерево воли, политое слезами и кровью.       Ну, если и Хюррем успела насладиться этой любовью досыта, а Махидевран? Что осталось у нее? Миг страсти, о котором теперь даже вспоминать страшно? Ребенок под сердцем, чье рождение будет окрашено не радостью, а страхом и стыдом? И всепоглощающее одиночество, потому что Повелитель… Повелитель отвернулся. Равнодушно, как от ненужной вещи. Его «любовь» оказалась еще более мимолетной, чем утренний туман. Он взял — и отбросил. Не оглядываясь.       И теперь эта девочка, ослепленная блеском трона и теплом его мимолетного внимания, замерзает в пустых коридорах. Никто не поднесет ей теплого шербета, не спросит о здоровье, не позаботится о будущем её ребенка. Она — призрак. Призрак былой милости, которая длилась лишь мгновение. Она даже не успела понять, что такое настоящая страсть Сулеймана, его ревность, его безумные подарки, его разговоры до рассвета… Все, что было у Хюррем и что она сама же погубила позже. Махидевран получила лишь бледную тень, жалкий осколок того, что когда-то было подарено Хюррем. И этот осколок уже обжег ее и отбросил в темноту. Карета въехала во двор Топкапы. Факелы осветили мрачные стены. Хюррем глубоко вздохнула, стряхивая с себя груз тяжелых мыслей. Пора снова надеть маску. Маску женщины, которая все еще любит Султана. Маску, за которой скрывалась лишь пустота и ледяная решимость защитить то единственное тепло, что у нее осталось — спящих в карете детей. Любовь к Сулейману была мертва. Но ее собственная декларация о силе любви, произнесенная мысленно в защиту своего прошлого, своего права любить когда-то без правил, оставалась ее тайным, горьким знаменем. Знаменем павшей крепости, которую она когда-то штурмовала с именем любви на устах.              Хюррем зашла во дворец, и добравшись до нужного места, огляделась по сторонам. Коридор был пуст, лишь ветер выл в щелях. Решение созрело мгновенно. Открыто помочь — значило признать слабость, нарушить собственный указ, дать пищу сплетням. Но пройти мимо она не могла.       Быстрым, почти неосознанным движением она сняла с себя свою роскошную накидку. Мех был белоснежным, нежным и невероятно теплым. Она свернула её в аккуратный сверток и положила прямо под дверь к покоям Махидевран.       Хюррем снова скрылась в тени, прижавшись к холодному камню. Она видела, как Махидевран, вышла из своих покоев и увидела под порогом свёрток. Сначала она замерла, не веря глазам. Осторожно, озираясь, подошла. Её закоченевшие пальцы коснулись меха. Она развернула накидку — и её глаза расширились от изумления и страха. Она узнала этот мех. Это был слишком характерный, слишком роскошный мех. Её взгляд метнулся по пустому коридору, ища ловушку или свидетеля. Он скользнул по темным углам, на мгновение, казалось, зацепился за тень, где стояла Хюррем, но не различил её в полумраке.       Махидевран прижала накидку к лицу. Её плечи затряслись — теперь уже не только от холода, но и от нахлынувших эмоций. Непонятных. Горьких. Спасительных. Быстро, словно боясь одуматься, она накинула горностаевую накидку на плечи. Роскошный, царственный мех окутал ее тонкую, дрожащую фигуру жалким, но таким желанным теплом. Она судорожно закуталась в него, подняла капюшон, скрывая лицо. Дрожь начала утихать. Она схватила кошелек, крепко зажала его в кулаке и, окутанная белым теплом, которое дико контрастировало с ее синим платьем и обстановкой изгнания, почти побежала в сторону своих новых, скромных покоев, унося с собой загадку и первый проблеск тепла за долгие недели одиночества.