Береги(сь) меня

***

      Комната была маленькой и почти пустой. Единственным источником света была тонкая восковая свеча, оплывшая и коптящая, стоявшая на низком деревянном табурете. Воздух пах пылью, сыростью и сладковатым запахом сушеной мяты, которую Махидевран развесила у окна для аромата и от тошноты. За окном светила полная луна, серебристый свет струился сквозь щели ставней, рисуя на глиняном полу причудливые узоры.       Махидевран сидела на жестком топчане, подложив под спину единственную тонкую подушку. Она закончила последний василек. Узор был готов. Простой, но полный нежности и огромного старания. Она отложила иглу и нитки. Взяла платок в руки, разглядывая при лунном свете. Он был красив в своей скромности. Затем она достала из маленькой шкатулки небольшой флакон духов. Те самые, легкие, цветочные. Она брызнула капельку на платок — не для навязчивости, а чтобы передать частичку себя, частичку того времени. Потом аккуратно сложила платок.       На подносе лежали засушенные цветы — те самые ромашки и васильки, которые она собирала в саду гарема в редкие минуты относительного спокойствия. Они были хрупкими, но сохранили форму и слабый запах лета. Она выбрала несколько самых лучших, завернула их в тонкий листок чистой бумаги.       Сердце билось часто и гулко. Это безумие. Она выбросит это. Рассердится ещё больше. Примет за дерзость или слабость. Но чувство благодарности и тоска по какому-то, даже призрачному, мосту через пропасть было сильнее страха. В комнату вошла служанка и подошла к Махидевран Хатун. — Вам что-нибудь нужно? — Спросила она, собираясь ложиться спать. — Нет… То есть, да… — Неуверенность была слышна в её голосе. Она взяла в руки платок и цветы. — Отнеси это к Хюррем Султан. Передай, что я ей глубоко благодарна. — Хорошо. — Служанка взяла в руки переданное ей и пошла в покои к госпоже. Махидевран оставалось только сидеть и ждать, принесет ли служанка обратно этот скромный жест благодарности обратно, или же нет.       Воздух в роскошных покоях Хасеки был напоен ароматом жасминовых свечей и дорогого ладана. Хюррем сидела у окна, затянутого резными деревянными решетками, за которыми мерцали огни ночного Стамбула. В руках она держала отчет казначея гарема, но мысли блуждали далеко от цифр. Перед ней на низком столике лежал небольшой предмет, принесенный несколько часов назад осторожной служанкой. Когда она подала ей это, сказала негромко: «Это вам от Махидевран Хатун. С глубочайшей благодарностью.»       Это был платок. Не из шелка или парчи, а из тонкого, добротного льняного полотна. Но его края и уголок были украшены исключительно красивой вышивкой. Не сложной дворцовой вязью, а нежными, изящными цветами — ромашками и васильками, вышитыми шелковыми нитями синего, белого и желтого цветов. Работа была кропотливой, видно, что вложено много часов и души. Рядом с платком, завернутые в кусочек тонкой бумаги, лежали несколько засушенных цветков — те же ромашки и васильки, хрупкие, но сохранившие следы былой яркости. От всего исходил легкий, едва уловимый, но неизгладимо знакомый аромат духов Махидевран — тот самый, цветочный и чуть наивный.       Хюррем долго смотрела на этот скромный дар. Сначала лицо её оставалось привычно непроницаемым. Потом пальцы осторожно потрогали вышивку, ощутили гладкость нитей, нежность узора. Она развернула бумагу с цветами. Несколько мгновений она просто держала их на ладони, боясь сломать. Затем, почти неосознанно, она встала, подошла к полке, где стояла миниатюрная фарфоровая вазочка — подарок из далекого Китая, обычно пустовавший. Она взяла её и аккуратно поставила туда три сухих цветка — две ромашки и один василек. Они выглядели хрупкими и немного потерянными в роскоши вазы и комнаты, но в их простой красоте была своя, трогательная прелесть. Она поставила вазочку на видное место — на тот же столик у окна.       Теперь она взяла платок. Поднесла его к лицу. Знакомый аромат духов Махидевран, смешавшись с запахом чистого льна и едва уловимым дуновением сухих цветов, обволок её. Это был не просто запах. Это был запах памяти. Аромат духов, нежность вышивки, хрупкость сухих цветов — все это слилось в один пронзительный удар по её окаменевшей душе. Она вспомнила эту хрупкую и красивую фигуру, что была ей так дорога. Вспомнила каждый миг, проведенный с ней рядом.       Тоска. Острая, глубокая, как пропасть, накрыла её. Тоска не по прошлой любви к Сулейману, а по потерянной простоте человеческой связи. По той Махидевран, которая была ей предана, по тем моментам тихого женского понимания, по доверию, которое когда-то существовало между ними. По тому, что могло бы быть, если бы не её гнев, не ложь Махидевран, не жестокость гарема и не холод Сулеймана.       Она чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Глаза застилала влага. Хюррем Султан не плакала. Она давно забыла, как это — давать волю слезам. Но сейчас, в тишине своих покоев, окутанная ароматом прошлого и настоящего Махидевран, смотря на скромные сухие цветы в роскошной вазе, она не смогла сдержаться.       Одна-единственная, тяжелая, холодная слеза скатилась по её щеке. Она остудила кожу, как лед. Хюррем вздрогнула от неожиданности собственной слабости. И почти рефлекторно, не глядя, она поднесла к лицу тот самый льняной платок с вышитыми цветами. Мягкая ткань впитала слезу. Она прижала платок к щеке на мгновение, чувствуя его прохладу и этот знакомый, теперь такой горько-сладкий аромат духов Махидевран.       В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь трепетанием пламени свечи. Хюррем сидела, держа платок у лица, её плечи были неподвижны, но внутри бушевал ураган сожаления, тоски и непрошеной жалости. К Махидевран. К себе. К их сломанным судьбам.       Она убрала платок от лица. На нем осталось лишь крошечное влажное пятнышко. Она аккуратно сложила его, положила рядом с вазочкой с цветами. Её лицо снова было гладким, но в глазах, устремленных в ночь за решеткой панджара, горел необычный огонь — не гнева, не расчета, а глубокой, непонятной даже ей самой печали и парадоксальной связи, протянувшейся через пропасть ненависти и обиды к той, кто послал этот простой, но такой пронзительный дар благодарности. Молчаливый разговор через тепло, платок, цветы и слезу только начался, и Хюррем не знала, что ответить.