Береги(сь) меня

***

      Хюррем сидела у потухающего камина. Пламя уже не грело — лишь багровые угли пульсировали в такт её бешено стучащему сердцу. Страх. Он был густым, липким, как смола, заполняя рот, сжимая горло, ледяными щупальцами сковывая живот. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но тщетно. Каждый нерв был натянут как струна, готовая лопнуть. «Как дошло до этого?» — Мысль билась, как птица в клетке. — «В какой миг все рухнуло? Был же другой Сулейман. Тот, чьи глаза светились не гневом, а любовью, чьи руки были не для ударов, а для нежных прикосновений. Тот, кто слушал её советы, спорил о поэзии, чья улыбка была её солнцем. Когда он начал тускнеть? После какого поражения на поле боя? После какой проблемы дворца? Или когда власть его жены в гареме стала слишком заметной, бросив тень на его абсолютное могущество? Моя вина?» — Пронеслось с горькой иронией. — «Разве любовь — это преступление? Разве рождение его наследников — грех?»       Она отдала ему все: юность, ум, преданность, детей. А получила взамен — этот страх. Страх перед шагами в коридоре, перед выражением его лица, перед неконтролируемыми вспышками ярости, которые стали учащаться. Валиде сдержала давнее обещание и пошла к нему. Этот поступок свекрови был актом отчаянной материнской любви и последней соломинкой для Хюррем. Но теперь… Теперь это был приговор. Она знала. Знала его гордыню, его неприятие любого, даже тени, вмешательства в его решения. Он не простит. Ни Валиде. Ни ей.       Каждый скрип за окном, каждый шорох в стене заставлял её вздрагивать. Она ждала. Ждала гнева, который обрушится как лавина. Ждать было хуже всего. Воображение рисовало ужасные картины. Её тело помнило каждую прошлую боль, каждый синяк, каждое унижение. Ком в горле не давал дышать.       Стук. — Госпожа. — Голос главного евнуха звучал неестественно громко в ночной тишине. — Повелитель требует вашего немедленного присутствия в его покоях.       Требует. Не зовет. Не приглашает. Именно требует.       Хюррем закрыла глаза. Волна леденящего ужаса накрыла с головой. Сейчас. Сейчас начнется. Она хотела крикнуть, запереться, убежать. Но куда? От Сулеймана не убежишь. Она была пленницей в золотой клетке, которую сама когда-то помогла построить.       Сила воли, та самая, что вознесла её из рабыни до госпожи, сжалась внутри в тугой, стальной пружиной. Она должна идти. Идти с высоко поднятой головой. Идти, как идет воин на верную смерть, потому что отступать некуда. Для детей. Ради призрака достоинства, которое еще оставалось.       Она медленно поднялась. Ноги дрожали, но выдержали. Перед зеркалом она мельком увидела свое лицо — бледное как полотно, с огромными темными глазами, полными ужаса. Она сжала губы, выпрямила плечи. Маска Хюррем Султан. Без эмоций. Без страха. Без слабости. Она надела её, как доспехи. Снаружи — лед. Внутри — пылающий ад страха и предчувствия. — Я иду. — Её собственный голос прозвучал чужим, ровным, без тени дрожи.       Дорога по длинным, темным коридорам Топкапы казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался гулко в тишине, как шаг на эшафот. Факелы на стенах бросали прыгающие тени, превращая знакомые стены в лабиринт кошмара. Она чувствовала на себе взгляды ночной стражи, евнухов — взгляды, полные любопытства и скрытого страха. Все знали. Все чувствовали грозу.       Двери покоев Сулеймана были распахнуты. За ними — не свет, а тьма, разорванная лишь лунным лучом из высокого окна. И в этой тьме, как статуя гнева, стоял он.       Хюррем переступила порог. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным запахом дорогого сандала, чернил и… яростью. Она остановилась в нескольких шагах, опустив глаза в почтительном, но не рабском поклоне. Маска держалась. — Вы звали меня, повелитель? — Голос, ровный, почти монотонный. Идеальное владение собой.       Тишина. Густая, давящая. Потом — взрыв. — Звал?! — Его рык потряс воздух. Он шагнул из тени, и лунный свет упал на его лицо. Это было лицо не человека, а разъяренного дикого зверя. Глаза пылали холодным, безумным огнем. — Я приказал явиться! Ты думаешь, твои интриги, твои шепоты за моей спиной останутся безнаказанными?! Ты вздумала жаловаться моей матери?!       Он был перед ней в одно мгновение. Его дыхание, горячее и злое, обожгло её лицо. Она не успела пошевелиться, не успела вдохнуть. Его рука впилась в её волосы у виска, сжимая с чудовищной силой. Боль, острая и унизительная, пронзила череп. Он дернул, заставив вскрикнуть от неожиданности и боли. — Молчать! — Его второй удар раскрытой ладонью по лицу — был оглушительным.       Мир поплыл, в ушах зазвенело, на губе выступила теплая, соленая кровь. Маска треснула, открыв мгновение чистого, животного страха в её глазах. — Ты отравила её разум! Настроила против своего Повелителя! Ты — яд, Хюррем! Яд!       Он потащил её за волосы, не обращая внимания на её попытки устоять, через огромные покои. Знакомые ковры, картины, карты походов — все слилось в мелькающую карусель ужаса. Он швырнул её на массивный, покрытый темной парчой диван. Удар о жесткую поверхность выбил воздух. — Валиде сама… — Попытка защититься вырвалась хриплым шепотом, инстинктивно. — Молчи! — Его кулак обрушился ей на бок. Боль, тупая и сокрушительная. Потом на плечо.       Удары сыпались — не для наказания, а для уничтожения. Для утверждения абсолютной власти. Он кричал, изливая потоки ненависти и обвинений, но слова тонули в гуле крови в её ушах, в волнах боли. Она пыталась прикрыться руками, свернуться, но его сила была чудовищной. Парча её ночной рубахи рвалась под его когтями.       Потом наступила иная бездна. Когда её тело, избитое, перестало сопротивляться, его ярость сменилась ледяной, садистской решимостью. Его руки, грубые и сильные, рвали остатки одежды. — Ты — моя собственность! — Он шипел ей в лицо, его действия были насилием в чистом виде, лишенным даже тени желания, наполненным только ненавистью и жаждой тотального унижения. — Я напомню тебе! Напоминаю! Здесь и сейчас!       Боль была всепоглощающей. Физическая — от жестокого, разрушительного вторжения. Душевная — от окончательного крушения всех иллюзий, от осознания, что тот человек, которого она любила, умер. Его не было. Было только чудовище, использовавшее её тело как вещь, как место для вымещения всей своей темноты и бессилия перед миром.       Она перестала чувствовать. Сознание отделилось от тела. Она смотрела в темный потолок, где плясали лунные зайчики, ощущая, как её душа медленно угасает в этом аду. Слезы текли молча, смешиваясь с кровью на лице, но она их не ощущала. Ощущала только ледяную пустоту внутри и далекий, чуждый стук своего сердца.       Когда он отшвырнул её на пол, как использованную тряпку, она не издала ни звука. Она лежала на холодных плитах среди обрывков ткани, дыша поверхностно, каждое движение причиняло адскую боль. Тело было картой его ярости — синяки, ссадины, разрывы.       Сулейман стоял над ней, тяжело дыша, поправляя свой халат. Ярость схлынула, оставив после себя ледяное, абсолютное презрение. — Запомни это, рабыня. — Его голос был тихим, шипящим, как нож по шелку. — Запомни цену предательства и наглости. Твое место — у моих ног. И если ты когда-нибудь осмелишься снова…       Он не договорил. Угроза висела в воздухе, плотная и неотвратимая. — Убирайся. — Приказал он.       Действий от Хюррем не последовало. Она была в полусознании, чувствовала себя неживой и не могла даже встать. — Я сказал убирайся! — Новая волна ярости накрыла его.       Он подошёл к ней, схватил её за волосы и потащил за дверь. Двери распахнулись и Хюррем полетела из покоев как игрушка из рук маленького ребенка.