Береги(сь) меня

***

      Хюррем двигалась по коридору как сомнамбула. Каждый шаг отдавался адской болью во всем теле. Ссадины на спине и плечах горели огнем, голова раскалывалась от удара о диван, а низ живота ныл тупой, унизительной болью. Кровь запеклась на губе и виске, смешавшись со слезами и пылью пола. Её роскошная ночная рубаха висела лохмотьями, едва прикрывая синяки и царапины. Она держалась за холодную каменную стену, её пальцы скользили по швам плит, цепляясь за жизнь. Мир плыл перед глазами, темные пятна танцевали в поле зрения. Остатки гордости, силы, маски госпожи — все было сметено, раздавлено, уничтожено. Осталась только живая рана в образе женщины, еле волочащей ноги к своему ложу, чтобы умереть там в одиночестве.       До дверей оставалось пять шагов. Пять шагов через бездну. Она собрала последние капли воли, оттолкнулась от стены… и мир рухнул. Ноги подкосились, словно подрубленные. Она не упала, а рухнула на колени, потом вперед, на холодный камень пола. Удар о плиты вырвал стон — хриплый, безнадежный, звук загнанного зверя. Она не могла подняться. Не было сил. Не было желания. Пустота и боль поглощали все. Она лежала, прижавшись щекой к пыльному полу, смотря в темноту под скамейкой у стены, и тихие, бесконечные слезы текли сами по себе, растворяясь в пыли.       Послышались шаги. Легкие, осторожные, испуганные. Из тени бокового прохода вынырнула фигура. Махидевран. Она не спала — страх за будущее, тошнота, мысли о своем положении гнали сон. Услышав странный стон и глухой удар, она выглянула и замерла.       Сначала она не узнала. Кто эта окровавленная, разбитая тряпичная кукла на полу? Потом леденящий ужас пронзил её до костей. Хюррем. Могучая Хасеки Султан. Та, чей взгляд мог сжечь дотла. Та, что правила гаремом железной рукой. Она лежала здесь, у своих дверей, сломанная, уничтоженная.       Миг паники. «Не подходить! Убежать! Он узнает — убьет!»       Но вид этой абсолютной беспомощности, этого тихого, бесконечного страдания был сильнее страха. Вспомнилось тепло горностая в ледяной коридор. Вспомнилось её собственное одиночество и страх.       Махидевран бросилась вперед, забыв о собственной осторожности и небольшом животе. Она опустилась на колени рядом с Хюррем. — Хюррем Султан? — Её голос дрожал от ужаса. — Хюррем?!       Хюррем не ответила. Её глаза были открыты, но взгляд мутный, устремленный в никуда, словно смотрели сквозь неё. Слезы текли непрерывно.       Махидевран осторожно, боясь причинить ещё больше боли, коснулась её плеча. Холодная кожа. Дрожь. — Помогите! — Махидевран крикнула в темноту коридора, но её голос был слабым, паническим.       Никто не откликнулся. Ночь и страх были их единственными свидетелями. Она поняла: помощи ждать неоткуда. Она должна действовать. Собрав всю свою силу, Махидевран осторожно подсунула руки под плечи Хюррем. — Поднимитесь, госпожа. — Прошептала она, стараясь звучать уверенно. — Пожалуйста… Помогите мне. Мы должны дойти до покоев. Здесь холодно.       Хюррем застонала, но инстинкт выживания, детский инстинкт доверия к голосу, звучащему без злобы, заставил её сделать слабую попытку опереться.             Махидевран подняла её настолько, чтобы та могла опереться. Они сделали первый шаг. Потом второй. Каждый шаг Хюррем был мукой, её тело болело. Махидевран, обхватив её за талию, чувствовала каждую дрожь, каждый подавленный стон. Её собственное сердце колотилось как бешеное.       Махидевран повела её в свои покои, по скольку в покоях Хюррем могли быть дети. И вот она, долгожданная дверь.                   Махидевран толкнула её плечом. Они ввалились в темные покои. Запах ладана и розовой воды сменился запахом страха и крови. Махидевран, едва переводя дыхание, почти доволокла Хюррем до кровати и осторожно уложила на бок, на мягкие подушки. Хюррем съежилась, закрыв лицо руками, её тело содрогалось от беззвучных рыданий.       Махидевран стояла над ней, в ужасе глядя на масштаб разрушения. Синяки уже проступали на лице и шее, рваная губа, ссадины на руках и плечах, грязь и кровь на ногах. И эта мертвенная бледность. Она знала, кто это мог сделать. Знание обжигало страхом, но сейчас важнее было другое.       Она действовала быстро, на автомате. Зажгла несколько свечей в высоких подсвечниках. Мягкий свет озарил кошмарную картину, но теперь можно было видеть. Нашла кувшин с чистой водой и медный таз. Намочила мягкую, чистую льняную салфетку, затем опустилась на колени у кровати и осторожно, невероятно нежно, как мать больному ребенку, она начала протирать лицо Хюррем. Смывала кровь, грязь, слезы. Каждое прикосновение было предельно бережным. Хюррем вздрагивала, но не сопротивлялась, лишь тихо стонала. Позже нашла в шкатулке баночку с целебной мазью. Мазала ссадины на руках, плечах, осторожно промокнула разбитую губу. Вид синяков на боку заставил её сглотнуть комок жалости и ужаса. Она не смела трогать их глубоко, только нанесла мазь на кожу. Аккуратно помогла снять лохмотья ночной рубашки. Под ней открылись страшные синяки на ребрах, спине, бедрах. Махидевран отвела взгляд. Она достала из гардероба самую мягкую, просторную льняную ночную сорочку и, преодолевая сопротивление почти безвольного тела, надела её на неё. Накрыла её теплым одеялом, чтобы та чувствовала покой.       Всё это время она молчала. Никаких вопросов. Никаких утешений. Слова были бы кощунством. Только действия. Только предельная осторожность и сосредоточенность.       Когда самое необходимое было сделано, Махидевран опустилась на ковер у кровати, спиной к резной спинке. Силы оставили её. Она сидела, глядя на спящую или потерявшую сознание Хюррем. Лицо Хасеки в свете свечей казалось хрупким, почти детским, без привычной властности. Синяки и ссадины выглядели чудовищно.       Вдруг Хюррем зашевелилась. Её глаза, мутные от боли и слез, открылись. Они медленно сфокусировались на Махидевран, сидящей на полу. Не было ни гнева, ни страха, ни удивления. Только бесконечная, всепоглощающая боль и пустота. И в этой пустоте мелькнуло что-то неуловимое — не благодарность, а признание факта. — Ты здесь… — Прошептала она, едва уловимо.       Махидевран не нашла слов. Она просто протянула руку и осторожно накрыла холодную, дрожащую руку Хюррем, лежащую поверх одеяла. Не держала. Просто прикрыла. Жест молчаливой поддержки. — Ты не одна, я рядом.       Хюррем не отдернула руку. Её пальцы слабо дрогнули под теплом ладони Махидевран. Её взгляд снова затуманился, веки сомкнулись. Еще одна тихая слеза скатилась из-под ресниц и исчезла в подушке.       Махидевран осталась сидеть на полу, не убирая руки. Она смотрела на изможденное лицо врага, ставшего в эту страшную ночь просто израненной женщиной, и чувствовала, как её собственный страх растворяется в океане немого сострадания и ужаса перед тем, во что превратился их общий повелитель.             Свечи мерцали, отбрасывая огромные, дрожащие тени на стены роскошных покоев, ставших камерой пыток. Махидевран знала: уйти она не сможет. Не должна. Она будет сидеть здесь, охраняя сон или забытье Хюррем, потому что в эту ночь они были не врагами, а просто двумя женщинами, раздавленными жестокостью одного человека. И больше ни у кого не было.       Утреннее солнце прорывалось сквозь темные шторы. Дрем Махидевран прервал слабый звук. Она тут же открыла глаза и повернулась к султанше. Та уже открыла глаза и с глубокой благодарностью смотрела на Махидевран так, как не смотрела очень и очень давно. — Госпожа. — Махидевран села на край постели. — Вы вчера упали в коридоре и я… — Я все помню. — Прервала её Хюррем, положив свою руку на её. — Махидевран…       Она тут же вновь замолчала. Слезы подкатились к глазам, голос сорвался и стал дрожать. — Спасибо тебе, и… — Она проглотила ком в горле. — Прости меня. Я была слишком резкой и требовательной к тебе.       По щеке Махидевран скатилась слеза. — Тебе не за что извиняться, Хюррем. — Сказала она и виновато взглянула на Хюррем. — Это я… Я тогда наговорила тебе глупостей, я солгала. Прости меня.       Обе уже не могли сдерживать эмоций, и слезы, от накопившейся тоски друг по другу начали литься из глаз. Они обнялись. Так крепко, так душевно, так… Тепло.