Береги(сь) меня

***

      Воздух густо пах лекарственными травами, эфирными маслами и страхом. Валиде Султан лежала на своей постели под парчовым покрывалом. Лицо пепельно-бледное, дыхание поверхностное, но ровное. Главный лекарь ушел лишь несколько минут назад, дав строгие указания покою и оставив настойку боярышника. Опасность миновала. Она жива. Служанки, измученные страхом, дежурят за балдахином, готовые к любому зову.       Махидевран стояла у окна, спиной к комнате, пока врачи были здесь. Теперь, когда дверь за ними закрылась, а в комнате остались только она, Хюррем и спящая Валиде, напряжение, сжимавшее её всю ночь, лопнуло.       Сначала это был тихий всхлип, сдавленный кулаком у рта. Потом плечи затряслись. А потом волна горя, вины и страха накрыла её с головой. Она обхватила себя руками, как будто пытаясь удержаться от падения, и разрыдалась. Не тихими девичьими слезами, а глухими, надрывными рыданиями, вырывающимися из самой глубины души. Тело содрогалось от каждого спазма, слезы текли ручьями, смывая остатки косметики и оставляя мокрые пятна на простом платье. — Это все из-за меня… — Она задыхалась между рыданиями, едва выговаривая слова. — Валиде… лежит там… из-за меня! Из-за того, что я… что я сидела за столом! Если бы меня не было… если бы я отказалась… не пришла… Вы бы не ругались… Валиде бы не… не… — Она не могла договорить, захлебываясь слезами и чувством собственной ничтожности и разрушительности. Её руки вцепились в волосы. — Я принесла только беду! С самого начала! Ложь, предательство… а теперь это! Я не заслужила… ничего… ни твоей дружбы… ни места здесь…       Хюррем стояла рядом, прислонившись к стене. Она тоже была измотана до предела — страхом за Валиде, гневом на Хатидже, ужасом от содеянного, физической усталостью. Вид рыдающей Махидевран, этого сгустка отчаяния и самоуничижения, не вызвал у неё раздражения. Вызвал глубокую, усталую жалость и узнавание. Она сама так рыдала когда была беременна Мехмедом, когда её так же не принимала сестра султана. Она не стала говорить пустых утешений. Не стала кричать «Успокойся!». Она просто подошла. Медленно, тяжело. И обняла Махидевран. Крепко. Не как Хасеки служанку, а как равную. Как ту, чья боль ей понятна. — Тихо. — Прошептала Хюррем ей в волосы, её собственный голос был хриплым от усталости. — Тихо, Махидевран. Дыши, просто дыши.       Махидевран инстинктивно прижалась к ней, как тонущий к доске, её рыдания стали тише, переходя в судорожные всхлипывания, но напряжение в теле не отпускало. Хюррем чувствовала, как та дрожит всем телом. — Это не твоя вина. — Сказала Хюррем твердо, гладя её по спине, как ребенка. — Вина на нас с Хатидже. На наших гордынях, наших старых ранах, которые мы по глупости вскрыли здесь. Ты была лишь… поводом. Предлогом для давней вражды. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Махидевран в глаза, полные слез и вины. — Ты не виновата. Валиде жива. Аллах милостив. Она сильная. Она поправится. — В её голосе звучала мольба — к Махидевран, к себе, к высшим силам. — А теперь… нам нужно успокоиться. И ей нужен покой.       Хюррем огляделась. Уходить в свои покои через темные коридоры? Оставлять Махидевран одну в этом состоянии? Невозможно. — Пойдем в покои. — Прошептала Хюррем. — Мы обе устали.       Хюррем взяла Махидевран за руку и повела к двери. Стоило им сделать пару шагов, как вдруг из-за ширмы раздался слабый хрип, похожий на слова. — Махидевран… — Слабо звала девушку Валиде. — Махидевран. — Госпожа. — Махидевран отодвинула балдахин и поклонилась. — Девочка моя… Не вини себя в случившемся, все хорошо, не надо плакать. — Сказала слабо Валиде и легко улыбнулась. — Береги ребенка, которого ты носишь под сердцем.       Махидевран молча улыбнулась и поцеловала руку Валиде, а после, они с Хюррем ушли в покои султанши. Усталость взяла свое. Глаза Махидевран слипались. Рыдания истощили её. Её голова тяжело опустилась на плечо Хюррем. Тело обмякло. Дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула — сном полного изнеможения, но и полного доверия к той, кто держала её Хюррем почувствовала тяжесть на своем плече. Она посмотрела на спящую Махидевран — лицо, ещё влажное от слез, но уже без гримасы страдания. Юное, уязвимое. Её союзница. Её ответственность. Глубокая, всепоглощающая усталость накрыла и Хюррем. Она осторожно пристроилась на кровати, не тревожа сон Махидевран. Подложила под голову подушку. Вытянула ноги. Обняла спящую девушку чуть крепче, инстинктивно защищая.       В полумраке комнаты, под мерцание масляных ламп, под тихое дыхание двух девушек, молодых и израненных жизнью, Хюррем тоже закрыла глаза. Не сон сразу, а тяжелая дрема, где смешивались образы дня: гнев Хатидже, бледное лицо Валиде, слезы Махидевран. И сквозь этот хаос пробивалась одна ясная мысль: «Она права. Я не дам тебя в обиду. Никому. Никогда больше.»       Это была не клятва громкая, а обет, выкованный в огне страха и вины. Обет, ставший щитом для той, кто спала, доверчиво прижавшись к ней.       Так они и уснули: две бывшие враги, а теперь — две половинки щита, прикрывающие друг друга от бурь османского двора. Хюррем, обнимающая Махидевран, а та — доверчиво уткнувшаяся лицом в её плечо. На постели, в комнате, где спали две частички гареме, под охраной тишины и усталости. Их сон был беспокойным, прерывистым, но вместе. И в этом «вместе» была их новая, хрупкая, но несгибаемая сила. И обещание нового дня.