Береги(сь) меня

***

      Воздух в кладовой, примыкавшей к покоям Хюррем, был густым от запаха старого дерева, ладана и забытых времен. Хюррем и Махидевран стояли на коленях перед большим резным сундуком из сандалового дерева. Крышка была откинута, выпуская облачко пыли, золотившейся в солнечных лучах. Внутри — хаос воспоминаний: сложенные со вкусом, но вышедшие из моды платья времен первых лет Хюррем при дворе, детские вещи Мехмеда и Михримах, вышитые покрывала, несколько книг в кожаных переплетах. — Вот это платье. — Хюррем достала роскошный, но явно тесный теперь наряд из золотой парчи. — Его подарил мне Сулейман после рождения Мехмеда. Кажется, я надела его всего раз. — В её голосе звучала не грусть, а легкая ностальгия и практичность. Они перебирали вещи, сортируя: что отдать служанкам, что перешить, что сохранить для памяти.       Махидевран помогала аккуратно складывать, её глаза с любопытством скользили по тканям и узорам прошлого. Беременность была уже заметной, движения осторожными, но она была рада помочь и провести время в тишине с Хюррем.       Вдруг рука Хюррем наткнулась на что-то, завернутое в тонкую защитную бумагу в самом низу сундука. Она развернула бумагу — и из неё выплыл кусок ткани. Не просто ткани, а чего-то невероятного. Это был шелк. Но не обычный. Он переливался, как перламутр, меняя оттенки от почти белого до глубокого лавандового, но основным цветом был нежный, воздушный фиалковый. Ткань была тонкой, но плотной, с легчайшим серебристым напылением, создававшим эффект утреннего инея. Казалось, в ней поймали сам свет заката над Босфором. — Ох… — Вырвалось у Махидевран непроизвольно. Она замерла, забыв про платье в руках, её глаза широко раскрылись, полные искреннего, детского восхищения. — Красота какая. — Прошептала она, протягивая руку, но не смея коснуться. — Как лепестки первых фиалок. Я никогда не видела такой. Хюррем улыбнулась, наблюдая за её реакцией. Искренность Махидевран была освежающей. — Да, необычная. — Согласилась Хюррем, осторожно разворачивая ткань полнее. — Её прислали из Греции года три назад. Кажется, как диковинку. Я все собиралась что-то из неё сшить, но то время не подходило, то настроение, то дела были. Так и пролежала. — Она посмотрела на Махидевран, на её сияющие глаза, на округлившийся животик. — Она твоя. Махидевран ахнула, будто её обожгли. Она резко отдернула руку и отпрянула назад, как пойманная на краже. — Нет-нет! — Сказала тут же Махидевран. — Такая ткань точно не для меня! Ты сама говоришь, это — диковинка. Она для султанш вроде тебя, или для Валиде, или для Михримах когда она подрастет.       Её лицо горело от смущения. Принять такую роскошь, после всего? Показаться наглой? Нет, это было невозможно. Хюррем хотела настаивать, но она поняла: сейчас давить нельзя. Скромность и страх быть неправильно понятой были слишком сильны. — Как знаешь. — Сказала она мягко, но с легкой тенью сожаления в голосе. Она аккуратно сложила ткань обратно в бумагу и отложила ее отдельно, не в общую кучу «на перешив». — Продолжим?       Они закончили разбор сундука через час. Махидевран ушла, откланявшись с обычной почтительностью, но Хюррем заметила, как ее взгляд еще раз скользнул в сторону свертка с фиалковым шелком, прежде чем дверь закрылась. Как только Махидевран ушла, Хюррем взяла сверток. Она развернула ткань, снова любуясь игрой света на ее поверхности. «Как лепестки первых фиалок…» — вспомнились ей слова Махидевран. И в её сердце созрело решение. — Эсма! — Позвала она служанку. — Слушаю, госпожа. — Поклонилась девушка, когда появилась из соседней комнаты. — Позови ко мне мастера Юсуфа. Немедленно. И скажи, чтобы принес эскизы. Самые лучшие.       Прошло несколько дней. Махидевран сидела у окна, вышивая маленький чепчик для будущего ребенка. В комнате было тихо, только шум вечернего Стамбула доносился снаружи. Вдруг дверь тихо открылась — без стука. Вошла Хюррем. На ней было платье из той самой лиловой, таинственно красивой ткани. На её лице играла легкая, загадочная улыбка. В руках она несла большой, плоский, тщательно завернутый в шелковую ткань предмет. — Я не помешала? — Спросила Хюррем, хотя ответ был очевиден. — Конечно нет, Хюррем. — Махидевран поспешила встать, откладывая вышивку. — Сиди, сиди. — Хюррем подошла ближе. — Какое красивое платье. — Сказала Махидевран и улыбнулась. — Тебе очень идёт. — Спасибо. — Ответила Хюррем и протянула свёрток. — У меня для тебя кое-что есть, не отказывайся.       Махидевран, с замирающим сердцем и добрым предчувствием, развернула ткань. И замерла.       Перед ней лежало платье, похожее на то, что было сейчас на Хюррем. Но не просто платье. Это было произведение искусства. Первый слой: чистейший, матовый белый шелк-атлас, мягкий и нежный, как облако. Он должен был прилегать к коже, даря прохладу и комфорт. Второй слой: тот самый нежно-фиалковый, переливающийся шелк. Но мастер Юсуф превратил его в волшебство. Платье было скроено специально для неё — с завышенной линией талии под грудью, мягкими драпировками, и свободным, струящимся силуэтом, который будет удобен даже с растущим животиком. Рукава были в три четверти, слегка расклешенные. Вырез — скромный, каре, обрамленный тонкой серебряной нитью. Мастер не стал перегружать ткань. Лишь тонкая серебряная вышивка по краю выреза, манжет и по подолу — изящные вьющиеся стебельки и крошечные звездочки, которые перекликались с серебристым напылением самой ткани и мерцали при движении.       Платье выглядело одновременно роскошно и нежно, царственно и уютно. Оно было воплощением той самой утренней фиалки, о которой говорила Махидевран. — Хюррем… — Прошептала Махидевран, не в силах оторвать глаз. Её пальцы дрожали, осторожно касаясь переливающейся фиалковой ткани поверх облачно-белого атласа. — Это так великолепно, но… Я же отказалась. — Ты отказалась от куска ткани. — Поправила её Хюррем, её глаза светились теплом и удовлетворением от реакции. — Я же дарю тебе платье. Сшитое специально для тебя. Посмотри на крой — тебе будет удобно. Сейчас и позже. — Она кивнула на живот Махидевран. — Ты сказала, что оно красивое. И ты была права. Но его красота меркнет, если просто лежит в сундуке. Оно должно быть на тебе. На той, кто увидела в нем утренние фиалки. А ткани было много, и хватило на два платья.       Слезы навернулись на глаза Махидевран. Это был не просто подарок. Это было признание. Признание её вкуса, её права на красоту, её места рядом с Хюррем. Это был жест, переполненный заботой и вниманием к её потребностям и её чувствам, её любви к красоте. — Я… я не знаю, что сказать. — Голос ее сорвался. Она подняла на Хюррем сияющие от слез и благодарности глаза. — Оно совершенное. Спасибо. Спасибо тебе, Хюррем. — Она не смогла сказать больше. Чувства переполняли её. Она прижала платье к себе, ощущая гладкость шелка и теплоту белого подклада. — Примерь. — Мягко предложила Хюррем. — Хочу увидеть, как утренние фиалки расцветают.       И когда Махидевран, с помощью Хюррем, надела платье и подошла к небольшому зеркалу, она увидела не рабыню, не служанку, не падшую девчонку. Она увидела женщину. Красивую, ожидающую ребенка, облаченную в нежность и достоинство, подаренные той, кто стала ей не просто покровительницей, а настоящим родным человеком. В переливах фиалкового шелка мерцали не только серебряные звездочки, но и слезы безмерной благодарности и обретенной надежды. А Хюррем, стоявшая рядом, смотрела на неё с тихой радостью и глубоким удовлетворением: ткань из прошлого обрела новую жизнь, став символом их настоящего и будущего союза.