Береги(сь) меня

***

      Воздух в маленькой комнате был тяжелым и спертым, несмотря на открытое окно. Запах лекарственных трав смешивался с едва уловимым запахом тоски и безнадежности. Махидевран лежала на кровати, подложив все имеющиеся подушки под спину и ноги, но поза все равно казалась неудобной, мучительной. Её лицо осунулось до теней, подчеркнув острые скулы и огромные, запавшие глаза с темными кругами. Кожа была бледной, почти прозрачной. Она дышала поверхностно, часто, будто каждый вдох давался с усилием. Рядом стояла нетронутая тарелка с легким бульоном и сухариками — вид еды вызывал новый приступ тошноты, которую она подавляла с тихим стоном. Голова раскалывалась, словно в тисках. Усталость была такой глубокой, что даже мысль о движении казалась невыполнимой задачей.                   Последний месяц превратился в нескончаемый кошмар: постоянная тошнота, рвота даже от воды, изнуряющие головные боли, слабость, не позволяющая встать, и жгучее чувство вины перед ребенком, которому, казалось, тоже не хватало сил.       Хюррем сидела рядом на низкой скамейке, её лицо было напряженной маской беспомощности и тревоги. Она видела, как тает на глазах её подруга, её союзница. Она приносила лучшие бульоны, фрукты, легкие сладости из своей кухни. Она вызывала дворцовых лекарей — не раз и не два. Но их ответы были однообразными и бессердечными: «Это естественно на поздних сроках. Роды близко, пусть потерпет». Их равнодушие обжигало. Видеть страдания Махидевран — это было новой пыткой для Хюррем. — Махидевран. — Тихо позвала Хюррем, осторожно касаясь её горячей, сухой руки. — Попробуй хоть глоток воды? С лимоном, свежей.       Махидевран слабо покачала головой, глаза оставались закрыты. Её губы шевельнулись: — Не могу…       Беспомощность сжала сердце Хюррем до холода. Она не могла смотреть на это дальше. Не могла просто ждать, видя, как Махидевран буквально угасает. Ей нужен был кто-то, кто действительно знает, кто не боится помочь. Кто мыслит не только учебниками, но и жизнью.       Она резко встала. Лицо её стало решительным, каким бывало в моменты важных политических решений. — Я скоро вернусь. — Твердо сказала она Махидевран, хотя та, казалось, уже не слышала. — Держись.       Хюррем вышла в коридор. Ночь была глубокая, гарем спал. Она поймала пробегающего ночного слугу: — Немедленно найти Сюмбюля-агу! Скажи Хасеки Султан требует его сию секунду!       Слуга бросился бежать. Хюррем нервно ходила взад-вперед по холодному камню коридора. Минуты тянулись как часы.             Наконец, в конце коридора показалась запыхавшаяся фигура главного евнуха. Сюмбюль-ага был в простом халате поверх ночной рубашки, волосы всклокочены — его разбудили. — Госпожа! Явился по вашему приказу! Что случилось? — В его глазах читалась тревога.       Хюррем схватила его за рукав, отведя в сторону от двери Махидевран. — Сюмбюль, слушай внимательно. — Её голос был низким, сдавленным от эмоций. — Махидевран Хатун… Ей очень плохо. У неё последний месяц беременности, ей тяжело. Лекари ничего не знают, кроме «терпи». Я не могу смотреть на это! — В её глазах блеснули слезы ярости и отчаяния. — Найди мне лекаря. Настоящего, знающего толк в женских бедах, в травах, в том, как помочь при такой беременности. Из города. Из самой глуши. Неважно. Но чтобы он действительно помогал! И чтобы у него было лекарство. Сейчас. Немедленно! Деньги — любые. Угрозы — если понадобится. Но чтобы он был здесь к утру с тем, что может облегчить ее страдания! Понял?       Хюррем протянула аге довольно тяжёлый мешок с золотом. Сюмбюль-ага видел настоящую панику и решимость в глазах Хасеки. Он кивнул, его лицо стало жестким и сосредоточенным. — Понял, госпожа. Будет сделано. К рассвету я принесу лекарство. — Он развернулся и зашагал быстрым, бесшумным шагом, растворяясь в темноте коридоров.       Хюррем вернулась к Махидевран. Она села рядом, снова взяла её руку и начала тихо, монотонно рассказывать о чем-то — о первом слове Михримах, о смешной выходке Селима, о красивом закате. Голос её был ровным, успокаивающим якорем в море боли Махидевран.       Рассвет. Первые лучи солнца едва тронули горизонт, когда в дверь тихо постучали. Хюррем, не спавшая всю ночь, мгновенно вскочила. На пороге стоял Сюмбюль-ага. Он выглядел изможденным, но в руках держал небольшой холщовый мешочек и плетеную корзинку — Госпожа. — Он вошел, почтительно кланяясь. — Нашел. Старая женщина… гречанка. Живет у самого Золотого Рога. Её мать и бабка были повитухами. Говорят, ей нет равных в таких изнуряющих беременностях. Она дала это. — Он протянул мешочек. — Отвар. Заваривать по щепотке на чашку кипятка, пить маленькими глотками в течение дня. Сказала: «От тошноты, от головы, для сил». — Он указал на корзинку. — И это. Сухие фрукты особые. Не просто финики. Смесь: инжир, курага, дикая груша, немного имбиря вяленого. Жевать понемногу, когда совсем нет сил есть. Говорит, дитя тоже подкрепит.       Хюррем взяла мешочек. Внутри — смесь сухих трав, пахнущая мятой, чем-то древесным и чуть пряным. Она вдохнула аромат — чистый, сильный, обещающий помощь. В корзинке лежали темные, сочные на вид плоды. — Она уверена, что это безопасно? — спросила Хюррем, глядя Сюмбюлю в глаза. — Поклялась жизнью своих внуков, госпожа. Говорит, сама так спасалась и дочерей спасала. Только не перебарщивать с отваром. — Сказал Сюмбюль и снизил голос. — Я предупредил её, что если с Махидевран Хатун, упаси Аллах, что-нибудь случиться, то она жизнью за это ответит!       Этого было достаточно. Хюррем кивнула Сюмбюлю — благодарность была красноречивее слов. Он поклонился и удалился.       Хюррем немедленно приказала служанке вскипятить самую чистую воду. Сама осторожно, по щепотке, как велела травница, заварила отвар в маленьком фарфоровом чайничке. Аромат усилился, наполнив комнату свежестью мяты и теплом неизвестных кореньев. Она остудила отвар до теплого состояния. — Махидевран. — Нежно позвала она, поднимая подругу повыше на подушках. — Пей. Маленькими глотками. Это поможет. Я обещаю.       Махидевран, находясь в полусознании от боли и усталости, послушно открыла рот. Первый глоток теплого, горьковато-ароматного отвара. Потом второй. Третий. Хюррем терпеливо поила её, как больного ребенка. Потом дала маленький кусочек вяленой груши из корзинки. Махидевран медленно прожевала.       Через час она выпила почти полчашки отвара и съела два маленьких кусочка сухофруктов. И ей не стало плохо, не стошнило. Это был первый раз за несколько дней. — Голова… — Прошептала Махидевран, удивленно касаясь висков. — Не так болит. Она сделала более глубокий вдох. Цвет лица, казалось, стал чуть менее болезненным. Она не говорила, что ей хорошо — до этого было далеко. Но стало легче. Невыносимое давление тошноты и головной боли чуть-чуть, но ощутимо ослабло.       Хюррем наблюдала за этим, не смея дышать. Когда Махидевран снова задремала, но на этот раз её сон не был похож на забытье от изнеможения, а казался более спокойным, Хюррем опустилась на колени у топчана и тихо заплакала. Слезы облегчения текли по её щекам. Это были слезы благодарности старой гречанке, Сюмбюлю, Аллаху… и слезы победы в маленькой, но такой важной битве за жизнь и покой той, кто стала ей по-настоящему дорог. Она нашла способ помочь. И он сработал. Теперь оставалось лишь продолжать — поить отваром, кормить сушеными дарами солнца и верить, что сил хватит до самого счастливого финала — встречи с новым маленьким членом их хрупкого, но крепкого союза. Утро принесло не просто свет. Оно принесло облегчение.