Береги(сь) меня

***

      В покоях Махидевран царил полумрак, занавеси были частично задёрнуты, смягчая последние лучи заходящего солнца. Воздух был тяжёл, пропитан запахами лекарственных трав и отвара. Сама Махидевран, бледная и исхудавшая, полулежала на подушках. Глаза её были закрыты, дыхание поверхностное, но ровное — приступ слабости и помутнения сознания отступил, оставив лишь изматывающую пустоту и слабость во всем теле. Хюррем, сидевшая у кровати, наблюдала за ней с немой тревогой, сменяемой осторожной надеждой. Она заметила, как веки Махидевран дрогнули, а взгляд, медленно фокусируясь, нашёл её лицо. — Хюррем… — Прошептала Махидевран, голос едва слышным шелестом. — Я здесь. — Тут же ответила Хюррем, наклоняясь ближе. — Как ты себя чувствуешь? Чуть легче? — Мне уже лучше, чем вчера… — Махидевран попыталась слабо улыбнуться, но сил хватило лишь на тень улыбки. Хюррем осторожно взяла её руку, тонкую и прохладную. — Я знаю, что тебе тяжело. Но я придумала, как можно подкрепить твои силы… Подожди чуть-чуть.       Хюррем вышла на мгновение и вернулась, ведя за руки Мехмеда и Михримах. Дети вошли осторожно, широкими глазами глядя на ослабевшую Махидевран. Михримах, её особая любимица, тут же рванулась к кровати, но Хюррем мягко удержала её. — Тихо, мои сокровища. — Негромко сказала Хюррем. — Махидевран Хатун ещё слаба. Не кричите.       Михримах, не в силах сдержать нетерпение, подошла вплотную к ложу. Её маленькое личико светилось заботой. — Махидевран! — Радостно прошептала она, стараясь быть тихой, но переполненная эмоциями. — Я по тебе скучала. Тебе плохо? — Михримах… — Выдохнула Махидевран, и в её глазах, несмотря на слабость, вспыхнул тёплый свет. Она с усилием приподняла руку, и Михримах тут же схватила её своими крошечными ладошками. — Я тоже по тебе скучала… Мне стало лучше когда я увидела вас. — Я тебе принесла самый красивый цветок! — Радостно, но всё ещё шёпотом, сообщила Михримах, протягивая слегка помятый розовый бутон, сорванный, видимо, на дневной прогулке. — Он вкусно пахнет! Понюхай! Он поможет тебе выздороветь!       Махидевран медленно, как во сне, поднесла цветок к лицу, вдохнула его слабый аромат. — Чудесно. Спасибо, моя радость…       Мехмед, стоявший чуть поодаль тоже подошёл. Он был более сдержан, но его глаза тоже выдавали беспокойство. — Махидевран, как ты? — Начал он серьёзно. — Я сегодня учился с новым учителем. Мы читали про храбрых воинов. Они никогда не сдаются. И ты… ты тоже не сдавайся. Пожалуйста. — Мехмед… — Голос Махидевран немного окреп. — Храбрый Шехзаде. Спасибо. Я постараюсь… — Она посмотрела на него с нежностью. — Расскажите что ещё было.       Мехмед, воодушевлённый, стал рассказывать о своём дне — о прогулке, о новой игрушке, о том, как он почти оседлал резвого коня. Михримах то и дело вставляла свои комментарии, не выпуская руку Махидевран. Хюррем стояла в стороне, наблюдая за этой сценой. Она видела, как капли жизни возвращаются в лицо Махидевран с каждым детским словом, с каждым их прикосновением. Видела, как слабая рука женщины чуть крепче сжимает пальчики Михримах. В сердце Хюррем, израненном жестокостью Сулеймана и дворцовыми интригами, теплилось что-то чистое и светлое — благодарность за эту хрупкую связь, за то, что её дети могут дать этой страдающей женщине то лекарство, которое не способны дать никакие травы: искреннюю любовь и заботу.       Дети пробыли недолго, но их визит сделал своё дело. Когда они тихо ушли, убаюканные обещаниями Хюррем прийти снова завтра, Махидевран лежала с закрытыми глазами, но на губах у неё играла слабая, но настоящая улыбка. В руке она всё ещё сжимала розовый бутон от Михримах.       Воздух напоен ароматом роз и жасмина, щебечут птицы. Но для Махидевран этот идиллический пейзаж кажется далеким, как сквозь толстое стекло. Она шагает медленно, неуверенно, каждый шаг дается с усилием. Её тело, отягощенное последними неделями изматывающей беременности и недавней слабостью, кажется чужим и непослушным. Рядом с ней, крепко поддерживая под локоть, шагает Хюррем. Её хватка твердая, но бережная, она чутко ловит каждый момент, когда Махидевран может пошатнуться. — Хюррем… — Сказала Махидевран, тяжело дыша, останавливаясь возле цветущего куста роз. Голос слабый, прерывистый, но в глазах — недоумение и какая-то уязвимость. — Хюррем… Зачем? Зачем ты со мной возишься? Дни напролет у моей постели, лекарства, отвары… сейчас вот водишь, как немощную старуху. У тебя же своих дел по горло. — Она смотрит прямо на Хюррем, пытаясь понять. — Я же… я была лишь служанкой. Потом… мы ругались. А теперь я для тебя тяжкая обуза.       Хюррем не отвечает сразу. Она поправляет легкую шаль на плечах Махидевран, смотрит на её бледное, осунувшееся лицо, на огромный живот, который казался сейчас не источником радости, а источником муки. В её памяти всплывают образы: беспомощная фигура в постели в полубреду, тихие стоны, испуг в глазах, когда та ненадолго приходила в себя. Вспоминается, как вчера Михримах, её маленькая лучик, осторожно подошла к кровати, взяла слабую руку Махидевран в свои крошечные ладошки и прошептала: «Не болей, Махидевран, пожалуйста. Я тебе цветочек принесла…» А Мехмед, стараясь быть взрослым, серьезно рассказывал ей о своем уроке верховой езды. Видеть, как дети, её дети, тянутся к этой женщине, как Михримах смотрит на неё с обожанием, а Махидевран отвечает ей такой нежной, искренней привязанностью — это растопило последние льдинки недоверия после ссоры в сердце Хюррем.       Она смотрит Махидевран прямо в глаза, и в её взгляде нет ни капли прежней расчетливости или притворства. Только усталость, глубокая печаль, и что-то еще — теплота, идущая из самого сердца. — Потому что ты мне дорога, Махидевран. — Ответила она коротко и ясно, но с такой искренностью, что не поверить было бы невозможно.       Махидевран замирает, широко раскрыв глаза. Эти слова были неожиданностью. Она ожидала чего угодно: формальной вежливости, упоминания о ребенке султана, даже скрытого упрека — но не этого. Не такой простой, оголенной искренности. — Ты стала мне очень дорога, ты не просто подруга, ты — словно родной человек. — Говорила Хюррем, смотря куда-то вдаль, но её рука как и прежде держала Махидевран. — Ты стала мне очень близка, я никому не доверяла так, как тебе. Никто не смотрел на моих детей как на родных. Никто не был со мной так ласков. Никто меня так не поддерживал, как ты. Ты стала частью моей семьи.       Махидевран молчит. Глаза её наполняются слезами, которые она пытается смахнуть дрожащей рукой. Слова Хюррем, такие простые и такие сильные, обрушиваются на неё, смывая остатки сомнений и старых обид. В них не было лести, не было расчета — только признание их общей боли и новой, хрупкой, но настоящей связи. Она чувствовала тяжесть руки Хюррем на своем локте — не как опеку сильной над слабой, а как опору друга. Впервые за долгое время в её измученном сердце, помимо страха за ребенка и физической слабости, зародилось что-то теплое и светлое — чувство, что она не одна.       Она ничего не сказала в ответ. Просто чуть сильнее оперлась на руку Хюррем, и они медленно двинулись дальше по солнечной аллее, две женщины, несущие каждая свою ношу, но теперь — поддерживающие друг друга. И в этом молчаливом доверии, в крепости руки подруги, был ответ куда красноречивее любых слов.