Береги(сь) меня

***

      Карета, мчавшаяся по ночной дороге из Эдирне в стамбульский дворец, казалась Хюррем и Махидевран одновременно и слишком быстрой, и безнадежно медленной. Хюррем сжимала в руках письмо, уже истрепавшееся от её нервных пальцев. Махидевран молча смотрела в темное окно, но видела не отражение, лишь вспышки страшных мыслей.       Дворцовые ворота распахнулись перед ними с зловещим скрипом. Внутри царила непривычная тишина, даже евнухи и служанки передвигались бесшумно, словно боясь разбудить смерть.       Покои Валиде были затоплены тусклым светом масляных ламп. Воздух густо пропитали запахи лечебных трав: шалфея, ромашки, чего-то горького, что заставляло сжиматься горло. Она лежала, белая словно мрамор, без единого движения.       Её всегда такие живые, выразительные черты теперь казались восковой маской. Тонкие вены на веках просвечивали синевой, губы потеряли цвет. Только слабый подъем груди выдавал, что жизнь еще теплилась в этом хрупком теле. — Валиде… — Сорвалось с губ Хюррем шепотом.       Махидевран замерла у порога, не в силах сделать шаг ближе.       Старый лекарь Хеким, сгорбленный над ложем Валиде, обернулся на шум. Его глаза, запавшие глубоко, словно две темные пропасти, говорили больше, чем слова. — Госпожа, Валиде Султан… — Он тяжело вздохнул. — Её сердце… оно слабеет. — Вылечите её! — Резко бросила Хюррем, и её голос прозвучал слишком громко в этой гробовой тишине. Лекарь только покачал головой: — Мы даем отвар боярышника и наперстянки… Но гарантий…       Он не закончил. Не нужно. Хюррем подошла к ложу, опустилась на колени. Её пальцы осторожно обняли холодную руку Валиде. — Вы должны бороться. — Прошептала она так тихо, что слышала только сама. — Иначе он убьет нас всех.       В дверях появилась фигура в темном. Хатидже вошла без стука, её лицо было бледным, в глазах лишь горе и холодное осуждение. — Наконец-то явились. — Её голос резанул как лезвие. — Уже думала, вам вовсе нет дела до Валиде.       Махидевран резко обернулась: — Мы примчались сразу же! — Воскликнула она. — Как трогательно. — Хатидже скользнула взглядом по их перепачканным краской платьям. — Пока вы играли в художников, она боролась за жизнь.       Хюррем не отвечала. Она смотрела на Валиде, на её неподвижное лицо. Хатидже вновь удалилась, ей нужно было следить за сыном, который приболел.       По щеке Хюррем скатилась слеза. Махидевран подошла к ней и положила руку, на её плечо. — Хюррем… — Прошептала она. — Валиде сильная, она обязательно справится. — Махидевран. — Сказала Хюррем, все так же не отрывая взгляда от Валиде. — Если бы ты знала, сколько всего для меня сделала эта госпожа… Знаешь, она даже спасала меня.       Перед глазами вспыхнуло воспоминание. — Это случилось когда Мехмеду был год, а я была беременна Михримах…       Валиде сидела на шелковых подушках у низкого столика из дубового дерева. Перед ней дымился серебряный кувшин с кофе, пахнущим кардамоном и гвоздикой. Хюррем, расположившись напротив, беседовала с Валиде, о какой-то мелочи. Внезапно в дверь постучали. Легко, почтительно. — Войдите. — Валиде не подняла глаз, продолжая слушать Хюррем.       Вошла служанка в скромном одеянии из небеленого льна. Лицо — бледное полотно с опущенными ресницами. На серебряном подносе в её дрожащих руках лежали два кусочка рахат-лукума, усыпанного лепестками роз и фисташковой крошкой. — Почтение великим госпожам. — Голос девочки звучал как шелест сухих листьев. — Повар Газанфер-ага… просит оценить новый рецепт. Для праздника.       Она протянула руку и взяла кусочек, но Валиде вдруг замерла. Её ноздри едва заметно дрогнули. — Стой. — Приказала она Хюррем. — Не ешь.       Голос Валиде был тихим, но служанка вздрогнула, будто её хлестнули. Валиде медленно поднялась, словно пантера, учуявшая кровь. Её шёлковый халат, расшитый золотыми пчелами, замерцал в луче света. — Дай сюда.       Она взяла поднос. Не глядя на лукум, поднесла его к лицу. Глубоко вдохнула. В глазах вспыхнуло ледяное пламя. — Ты… чувствуешь? — Она повернулась к Хюррем. — Розовая вода? Фисташки… — Растерянно начала та. — Горький миндаль. — Валиде произнесла это так, будто вынесла приговор. — Словно косточки вишни, раздавленные в молоке. Цианид.       Хюррем побледнела. Она втянула воздух — и только теперь уловила сладковато-горький шлейф, перебивающий розы.       Служанка рухнула на колени: — Не знала, клянусь Аллахом! Мне лишь велели принести…       Валиде не слушала. Она подошла к окну, где сидел голубь. Оторвала крошечный кусочек лукума, бросила птице. Пять секунд, десять… Птица дернулась, как в судороге, клюв судорожно открылся, лапки дернулись в последнем спазме и она упала с окна.       Тишина стала густой, как смола. Той же ночью Валиде привела Хюррем в глухой угол сада, где среди вековых кипарисов стоял полуразрушенный фонтан. В руках она несла дубовый ларец. — Сядь. Дыши глубже.       Она открыла ларец. Внутри, на чёрном бархате, лежали различные флаконы. — Нюхай. — Приказала Валиде. — Запомни, как пахнет сладость убийцы.       Хюррем вдыхала, и каждый аромат обжигал ноздри: мышьяк — пыль заброшенной кузн, аконит — острый, как удар кинжала в нос, клещевина — прогорклые орехи. — А это — твоё оружие. — Валиде протянула крошечный мешочек. Внутри — сушёные ягоды бузины. — Если съесть горсть тут же вырвет. Носи всегда с собой. — Спасибо. — Сказала Хюррем. — Не благодари. — Сказала Валиде. — Это безопасность твоя и Мехмета. Теперь ты знаешь, как пахнет смерть.       По щеке Хюррем скатилась ещё одна слеза. — Она учила меня жить в этом страшном месте. — Сказала она и вытерла слезу. — За это я ей бесконечно благодарна. — Ты же вроде говорила, что так было не всегда, у вас были напряжённые отношения когда-то… — Сказала Махидевран. — Что изменилось? — После одного случая, её мнение обо мне поменялось. — Стала рассказывать Хюррем. — Это случилось когда я только родила Мехмеда, мы с Валиде Султан возвращались с дворца Хатидже…       Карета резко затормозила. Послышался крик и шум группы людей с улицы. За окном мелькнули тени яростных лиц. — Что происходит?! — Воскликнула Хюррем. — Кто это? Что им нужно?! — Это разбойники. — Ответила Валиде. Её привычно спокойный и властный голос начал дрожать. — Скорее всего они хотят убить Мехмеда.       По спине Хюррем пробежал холод. Новорожденный Мехмед, который был в руках Хюррем начал плакать. Валиде стала изо всех сил держать дверь, чтобы они не ворвались внутрь. — Янычары могут не успеть. — Сказала Хюррем.       Она наклонилась и достала из-под сидения факел, затем подожгла его о масляную свечу, что освещала карету. — Держите Мехмеда. — Приказала Хюррем. — Они тебя убьют, глупая! — Сказала Валиде, но взяла ребенка на руки, прижав к груди.       Хюррем не слушала её. Она была полна решимости и мужества, страх за сына был куда сильнее страха перед нескольками десятками разбойников. Она распахнула дверь кареты, крепко держа уже пылающий факел перед собой. Её рыжие волосы были как цвет факела, со стороны казалось, что она и сама горит от ярости. — Отойдите! — Закричала она, почти визгом. — Убирайтесь прочь!       Люди не ушли, но сделали пару шагов назад от кареты, увидев пламя. — Я не дам вам тронуть моего сына! А если вы посмеете подойти ближе, убью собственными руками! — Она яростно кричала, размахивая факелом.       Эти минуты казались вечностью, но вскоре подоспели янычары. Валиде никогда не видела такой матери, она была готова убить всех за своего сына, несмотря на то, что ей было всего восемнадцать лет.       Хюррем рассказала эту историю и взяла за руку Валиде. Она почувствовала в своей ладони шевеление, оно было крохотным, почти не ощущаемым. Но тогда Хюррем точно поняла: Валиде ещё жива и будет жить.