Береги(сь) меня

***

      Комната Махидевран тонула в полуденной апатии. Солнечные ленивые прямоугольники лежали на персидском ковре, не смея приблизиться к креслу, где Махидевран смотрела в окно пустым взглядом. Её травмированная нога, забинтованная до колена в плотный кокон из льна, покоилась на вышитой скамеечке. Пальцы бесцельно теребили шелковую бахрому подушки, оставляя влажные следы от мокрых рук. Дверь бесшумно отворилась — на пороге стояла Хюррем, загородив собой свет коридора. В руках она несла дубовый ящик для красок, от которого тянуло свежей древесиной и льняным маслом. Запах опередил её, заполнив комнату обещанием творчества. — Зачем? — Голос Махидевран прозвучал глухо, будто из пустого кувшина. — Рисовать закаты, когда я даже до балкона не доползу?       Хюррем молча поставила ящик на столик из черного дерева. Защелка щелкнула, крышка откинулась, обнажив драгоценные тюбики киновари, ультрамарина, охры. Она налила воды в фарфоровую чашу, расставила кисти — тонкие соболиные, щетинистые свиные.       Махидевран взяла вторую кисть. Рука дрожала, как в лихорадке. Капля густого кармина упала на холст, расплываясь кровавым пятном. — Видишь? Даже холст ненавидит меня… — Махидевран, едва не бросила кисточку на пол. — Вранье. — Хюррем обхватила её дрожащие пальцы своими, теплыми и твердыми. — Это не пятно. Это — зародыш граната. Или мое сердце. Оно тоже рваное и алое.       Ладонь в ладони они повели кисть по холсту. Синие волны вздымались у края, золотые прожилки пробивались сквозь тучи. Махидевран перестала дрожать. На белой плоскости рождался шторм в проливе Босфора — точь-в-точь как буря, что она видела в девять лет с утесов, когда волны бились о скалы, как пленники о решетки.       Балкон над сумеречным садом встретил их соленым дыханием мраморного моря. Хюррем несла костыль из полированной вишни, её пальцы впивались в руку Махидевран, принимая на себя вес. Каждый шаг отзывался тупой болью в бедре, но аромат ночного жасмина манил сильнее страданий. Хюррем усадила Махидевран в плетеное кресло, укрыв её колени шерстяным пледом с выцветшими павлинами. Внизу, в синих сумерках, качались лиловые ирисы — казалось, темнота выдыхает фиолетовое пламя. — Когда я падала… Думала, оставишь меня в той крапиве. — Махидевран не смотрела на любимую, пальцы скользили по гладкому дереву костыля.       Хюррем взяла её руку, прижала ладонь к своей щеке. Кожа пахла горьковатой краской. — Легла бы рядом. Пусть муравьи глодали бы нас вместе. — Усмехнулась Хюррем.       Махидевран повернулась. В её глазах стояли слезы, которые не пролились даже в ночь падения. — За что? Я — сломанная кукла с торчащей паклей.       Хюррем наклонилась, коснувшись губами её лба. Шевелюра пахла лавандовым маслом. — За то, что даже сломанная, ты острее всех мечей мира. Твоя хромота для меня — танец дервишей.       Тишина повисла, наполненная монотонным бдением цикад, вбивающих время в кору кипарисов. Их пальцы сплелись на подлокотнике — пальцы художницы, испачканные охрой, и пальцы воительницы, исчерченные шрамами. — Я разучилась говорить о любви… — Шепот Махидевран потонул в шелесте листвы. — Мы говорим. — Хюррем положила ей на колени сорванный ирис, тяжелый от росы. — Цветами. Красками. Молчанием.       Покои Валиде дышали восковой тайной. Свечи в бронзовых шандалах отбрасывали на стены пляшущие тени, словно духи прошлого. Валиде полулежала на постели, горы шелковых подушек поддерживали её хрупкую спину. Пальцы, тонкие и прозрачные, как крылья стрекозы, перебирали четки из черного янтаря. Дверь скрипнула, открыв силуэты двух женщин. — Вилиде. — Хюррем поклонилась. Она ввела Махидевран, крепко держа её под локоть. — Мы принесли вечерние цветы.       Валиде медленно подняла веки. Мутные, но всевидящие глаза скользнули по костылю, задержались на сплетенных руках девушек. Махидевран не могла поклониться, но почтительно кивнула. — Подойдите ближе… — Голос был шелестом высохшего папируса.       Махидевран опустилась на табурет у её ног. Хюррем осталась стоять за её спиной, руки легли на плечи подруги, как защитные крылья. — Вы… ссорились? — Иссохший палец Валиде коснулся желто-зеленого синяка на запястье Махидевран. Она легко улыбнулась. — Нет. — Хюррем сжала плечи Махидевран. — Мы рисуем бури и учимся ходить заново.       Валиде взяла руку Махидевран, осторожно разжала кулак. В ладони лежал завядший ирис, его бархатные лепестки потемнели до черноты. — Ходить можно и сердцем. — Она вложила цветок обратно, накрыв ладонью сверху. Холодная костяшка коснулась теплой кожи. — Видела… как ты смотрела на неё в саду… Как на рассвет после долгой казни.       Махидевран сглотнула ком, подступивший к горлу. Хюррем опустила голову, уперлась лбом в её затылок, спрятав лицо. Сердце стало бешено биться, сотни мыслей о том, как могла Валиде узнать о них крутились в голове. — Вы замечательные подруги. — Сказала Валиде. — Держитесь друг друга, и вам ничего не страшно.       Обе девушки с облегчением выдохнули и улыбнулись.       Обратная дорога по коридору казалась короче. Махидевран опиралась на костыль, Хюррем шла рядом, не касаясь её. Лишь их мизинцы иногда задевали друг друга — неуклюжий тайный мостик. У дверей Махидевран остановилась. — Я не закончила закат, только шторм. Хюррем распахнула дверь. На мольберте картина сияла влажным блеском: — Это не шторм. Это — утро после бури. Смотри: земля уже близко.       Внизу холста, у кромки свинцовых «волн», стояли две крошечные фигурки — женщина, опирающаяся на костыль, и та, что держала над ними зонт из лотосового листа.