Береги(сь) меня

***

      Тяжелые шелковые занавеси были полузадернуты, пропуская лишь полосы угасающего багрянца заката. Воздух густел от невысказанного. Махидевран сидела у окна, спиной к двери, будто высеченная из мрамора — прекрасная, но ледяная. Два дня мучительного избегания, взглядов, отведенных в сторону, холодного молчания вместо привычных ласковых слов. Каждый час безмолвия впивался в Хюррем осколками стекла. Она знала причину. Значит, пришло время.       Хюррем вошла без стука. Дверь тихо скрипнула. Махидевран не обернулась, но её плечи напряглись, как тетива лука. — Дорогая… — Тихо начала Хюррем, делая шаг внутрь. — Не называй меня так! — Махидевран резко встала, обернулась. Её глаза, обычно такие теплые, горели холодным, раненным огнем. — «Дорогая?» Когда у тебя есть… она? Твой «секрет»? Твоя… «любовь»? — Голос её дрожал от сдерживаемых рыданий и гнева. — Два дня ты позволяла мне гнить в этой боли, в этой… этой уверенности, что я для тебя ничего не значу!       Хюррем побледнела. Сердце колотилось, как птица в клетке. — Махидевран, ты не понимаешь… — Не понимаю?! — Она засмеялась резко, безрадостно. — Я слышала! Слышала все! «Наш секрет», «что нам делать», «к кому обратиться», «я доверяю тебе», «не потеряю снова»! — Каждую фразу она выкрикивала, как обвинение. — Ты плакала с ней! С этой девчонкой! Строила планы! Ты… ты изменяешь мне! — Слезы, наконец, хлынули по её щекам, смывая гнев, оставляя лишь голую, нестерпимую боль.       Хюррем стояла, приняв удар. Вид Махидевран, сломленной ревностью и болью, был невыносим. Тайна сестры… или любовь всей её жизни? Выбора не было. Правда, даже страшная, была единственным спасением. — Она не моя любовница. — Сказала Хюррем тихо, но так четко, что слова прозвучали, как удары гонга в тишине. — Её зовут не Нилюфер.       Махидевран замолкла, смотря на неё сквозь слезы, не понимая. — Её зовут Анастасия. — Продолжила Хюррем, делая шаг ближе. Голос её дрожал, но был наполнен такой горечью и правдой, что усомниться было невозможно. — Она… она моя младшая сестра. Моя кровь. Та, кого я считала погибшей или потерянной навсегда… когда нас разлучили в плену. — Сестра?.. — Шепотом выдохнула Махидевран. Её глаза расширились от шока. Вся картина мира перевернулась в одно мгновение. Ревность, казавшаяся такой очевидной, рассыпалась в прах, оставляя лишь пустоту и… стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. — Да. — Кивнула Хюррем, и в её глазах стояли слезы — слезы облегчения и новой боли. — Она нашла меня. Рискуя всем. А я… я испугалась за неё. Ужасно испугалась. Потому что имя «Анастасия», имя «Александра» — это смерть в этих стенах. Я прогнала её тогда… а наутро привела, извинилась… Мы плакали… плакали оттого, что нашли друг друга. А ты… ты услышала слова о сестре и подумала… о любовнице. — В её голосе не было упрека, только глубокая усталость и печаль.       Махидевран стояла, как парализованная. Стыд накрыл её с головой, жаркий и удушающий. Она представляла измену, ревновала, страдала… а Хюррем носила в себе эту невероятную, страшную тайну о родной крови, найденной и такой уязвимой. — Прости… — Прошептала Махидевран, голос её был сломанным. Слезы текли беззвучно, но теперь это были слезы раскаяния. — О, Хюррем, прости меня! Я… я такая дура! Такая слепая, ревнивая дура! — Она сделала шаг, потом еще один, неловко, как во сне. — Я поверила худшему… Я не доверилась тебе… Я… — Слова потерялись. Хюррем открыла глаза. В них уже не было гнева, только бесконечная усталость и понимание. — Ты не могла знать. — Тихо сказала она. — Это звучало… так, как звучало. И я не могла объяснить. — Но я должна была чувствовать! — Воскликнула Махидевран, уже совсем близко. — Чувствовать тебя, а не свои страхи! Клянусь тебе… — Она взяла лицо Хюррем в свои дрожащие руки, заглядывая в самые глубины её глаз. — Больше никогда. Никогда больше я не позволю ревности ослепить меня. Я доверяю тебе. Только тебе. Простишь ли ты мою глупость? Мою жестокую ошибку?       Ответом Хюррем был не слова, а движение. Она наклонилась, прижавшись лбом к лбу Махидевран. Дыхание их смешалось — теплое, прерывистое. Напряжение последних дней, страх за сестру, боль от недоверия любимой — все это истончилось в этом прикосновении, превратившись в острую, почти болезненную потребность в близости. В подтверждении того, что они все еще здесь, все ещё вместе.       Махидевран первой нарушила неподвижность. Её пальцы, ещё влажные от слез, нежно коснулись висков Хюррем, сдвигая непослушные рыжеватые пряди. Потом ладони скользнули по щекам, по линии челюсти, к шее, как будто заново узнавая, очерчивая границы любимого лица. Хюррем вздохнула, глубоко, с легкой дрожью, и её руки нашли талию Махидевран, притягивая её ближе, крепче. Не было спешки, только медленное, осознанное погружение в присутствие друг друга.       Губы Махидевран коснулись уголка рта Хюррем, потом скулы, виска. Каждое прикосновение было шепотом. Хюррем ответила, повернув голову, поймав её губы в долгий, глубокий поцелуй. В нем не было страсти пламени, но была глубина океана — потребность утонуть в этом, раствориться, смыть все обиды и страхи. — Любимая… — Прошептала она, отрываясь, и теперь это слово звучало как клятва и прощение. — Моя единственная…        Они двигались к постели, не разрывая объятий, как в медленном, интимном танце. Одежды — символы барьеров и статусов — теряли свою значимость. Шелковые кафтаны, легкие шали, тонкие рубахи — все это уступало место жажде кожей почувствовать кожу, теплоту, живое доказаство присутствия и доверия. Каждый крючок, каждый пояс развязывался не со страстью, а с благоговением, как открытие святыни. Пальцы скользили не для возбуждения, а для познания заново знакомых линий плеч, изгибов спины, нежных впадин у ключиц.        Они опустились на мягкие подушки, сплетаясь телами в полумраке. Не было пошлых ласк, только потребность в максимальной близости. Лоб к лбу. Ладонь на биении сердца под грудью. Ноги, переплетенные так, чтобы не было ни миллиметра пустоты между ними. Махидевран прижималась губами к шее Хюррем, чувствуя под ними пульс — ритм жизни, которую она едва не разрушила своей ревностью. Хюррем обвивала её руками, пальцы вплетались в её темные волосы, удерживая, защищая. Их дыхание синхронизировалось, глубокое и ровное. Не было необходимости в словах. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждое трепетание ресниц говорили громче любых клятв. Это было воссоединение. Исцеление ран, нанесенных недоверием.       Подтверждение любви не через страсть, а через абсолютную, безоговорочную близость и доверие, восстановленное в муках откровения.        Они засыпали так, спустя долгое время, все еще сплетенные, в тишине комнаты, озаренной лишь лунным светом, струящимся сквозь щели ставней. Секрет о сестре оставался между ними, но теперь он был не камнем преткновения, а еще одной нитью, связывающей их воедино.