Береги(сь) меня

***

      Хюррем сидела на низком диване, напротив Валиде. Перед ней — изыскная фарфоровая чашка с недопитым шербетом. Пальцы её нервно перебирали бахрому роскошной кашмирской шали, накинутой на плечи. Внешне — образец почтительности, но внутренне — струна, готовая лопнуть. Она старалась поддерживать легкую беседу. — Валиде Султан. — Её голос чуть выше обычного, выдает напряжение. — Мехмед сегодня на утреннем уроке поразил своего учителя. Он рассказал стихи с такой страстью, будто сам был героем строк. Глаза учителя сияли от гордости.       Валиде восседала на своем традиционном месте, облаченная в глубокий фиолетовый бархат, расшитый серебряными нитями. Её взгляд, мудрый и всевидящий, скользил по лицу невестки. Она отпила шербет, поставила чашку с тихим, но отчетливым «динь». — Аллах милостив к нашим детям. — Ответила она ровно. Её голос, как всегда, спокоен и мелодичен. — Ум и огонь души он унаследовал от отца. А доброту… — Она делает легкую паузу. — От матери. — Взгляд её стал чуть пристальнее. — Осень в этом году балует нас. Воздух чист, листва — как золото и пурпур. Надо воспользоваться этим даром. Завтра организуем выезд на берег Босфора. Пусть дети набегаются, надышатся свежим ветром. — Дети будут вне себя от радости! — Подхватила Хюррем слишком быстро. — Михримах уже вчера собирала листья во внутреннем дворике, принесла мне целый букет из кленовых… — Она замолкает, ловя на себе взгляд Валиде. Её пальцы сжимают шаль так, что костяшки белеют.       Тишина становится густой, звенящей. Далекие звуки дворца — шаги слуг, птичий щебет за окном — кажутся громкими. Валиде отставила чашку. Её движение исполнено величавой неторопливости. — Хюррем. — Начала Валиде, и её голос звучит мягче, но пронзительнее. — Я же вижу, что что-то не так. Что-то тяжелым камнем лежит на твоем сердце. — Она наклоняется чуть вперед, и её взгляд стал глубоким, почти проникающим в душу. — Говори. Что терзает тебя?       Хюррем замирает. Воздух выходит из легких. Она видит — отступать некуда. Она делает глубокий вдох, поднимает глаза, встречая проницательный взгляд Валиде. В её глазах — смесь страха, надежды и непоколебимой решимости. — Валиде… — Голос её сначала тих, как шелест листьев, но крепнет. — То, что я скажу, звучит как выдумка. Но это… чистейшая правда. Служанка Нилюфер… — Она делает паузу, собираясь с силами. — Она не просто служанка. Она моя сестра. Моя родная кровь. Анастасия. Девочка, которую я видела в последний раз в дыму и плаче того страшного набега… ту, чью смерть оплакивала все эти годы.       Валиде не двинулась. Ни один мускул не дрогнул на её благородном лице. Только глубокие, темные глаза расширились чуть от удивления, взвешивая каждое слово. — А ты уверена? — Спросила вдруг Валиде. — Я сначала не поверила! — Продолжила Хюррем, слова шли теперь быстрее, горячее, подпитываясь её эмоциями. — Клянусь Аллахом Милостивым и Милосердным, я сначала прогнала её. Но страх… страх за неё, за себя, за детей… он ослепил меня. И доказательства… — Голос её сорвался на шепот, полный благоговейного ужаса перед чудом. — Они не оставляют места сомнениям. Мельчайшие детали нашего детства на далёкой Родине — игры, прозвища, тайные уголки дома, наши близкие, некоторые вещи, истории… — Говорила она на одном дыхании. — По-другому и быть не может. Это она. Моя Настенька. Моя сестра.       Валиде молчала. Молчала долго. Её лицо — маска невозмутимости, но в глубине глаз мелькают искры — воспоминания? Своя история? Расчет? Сострадание? Она подняла руку — изящное, отточенное движение — она зовёт служанку. — Привести сюда Нилюфер. — Голос Валиде абсолютно ровный, как поверхность озера в безветрие.       Хюррем чувствует, как ледяная волна страха смывает остатки надежды. Она сжимает руки под шалью, готовая вскочить, заслонить сестру собой, броситься на колени с мольбой.       Минуты ожидания тянутся как часы. Каждый удар сердца Хюррем гулко отдается в висках. Она не смеет взглянуть на Валиде. Солнечный луч медленно ползет по ковру.       Нилюфер вошла. Она бледна как мрамор, губы дрожат, глаза широко раскрыты от ужаса, устремлены в пол. Её простая одежда служанки кажется особенно убогой в этой роскоши. Она падает перед Валиде в глубоком, почтительном поклоне, лоб касается прохладного мрамора пола. Плечи её мелко дрожат.       Валиде встает. Её движение медленное, величавое, исполненное неоспоримой власти. Она подходит к распростертой фигуре. Её тень падает на девушку. Тишина становится невыносимой. — Поднимись, Нилюфер. — Голос Валиде звучит неожиданно… мягко? Тепло?             Нилюфер вздрагивает, медленно, словно скованной, поднимает голову. Валиде долго, очень долго смотрит на неё. Её взгляд исследует каждую черту: форму бровей, разрез глаз, линию губ, оттенок волос. Она сравнивает, сопоставляет с Хюррем. В её глазах мелькает целая буря — воспоминания о молодости Хюррем, расчет последствий, оценка искренности. И вдруг… что-то сдвигается. Глубокие морщинки у глаз Валиде чуть смягчаются. Уголки её строгих губ приподнимаются в едва заметной, но искренней улыбке. Она протягивает руку — руку, привыкшую держать скипетр власти, — и очень нежно касается тыльной стороной пальцев щеки девушки. Прикосновение легкое, почти материнское. — Ну что ж… — Произносит Валиде тихо, и её голос теперь звучит с неподдельной теплотой и… пониманием? — Рада. Искренне рада за вас обеих. — Она поворачивается, охватывая взглядом и Хюррем и Нилюфер. — Найти родную кровь в этом бурном, жестоком море жизни после стольких лет разлуки и горя… Это не просто удача. Это — милость самого Аллаха. Чудо, которое он даровал вам за вашу стойкость.       Она делает шаг вперед, её осанка выпрямляется, голос обретает ту самую властную интонацию, от которой трепещет весь дворец. Её взгляд, полный решимости и власти, останавливается на Анастасии. — Нилюфер, отныне ты не служанка. Ты — дочь этого дома. Кровь от крови Хасеки Хюррем Султан. И будешь жить здесь, во дворце Топкапы, как подобает сестре Султанши. — Валиде сделала небольшую паузу. — Но и вести ты себя должна соответвующе сестре жены падишаха, не забывай это. Тебе предстоит ещё многое узнать и многому обучиться.       Нилюфер слушала, не в силах сдержать улыбку и слезинки радости в глазах. Слезы, которые Хюррем отчаянно сдерживала, хлынули потоком по её щекам. Не слезы горя, а слезы невероятного облегчения, счастья и благодарности. Она встала и сделала глубокий, почтительный поклон, скрывая дрожь в коленях и слезы. — Валиде Султан. — Её голос прерывался. — Благодарю вас… Вы вернули мне не просто сестру. Вы вернули мне часть души, часть дома… Вы дали нам… право дышать свободно.       Нилюфер все еще стояла на коленях, но теперь её лицо, залитое слезами, светилось невероятным счастьем и изумлением. Она прижала руку Валиде к своему лбу в жесте глубочайшего почтения и благодарности. — Спасибо. — Прошептала она, голос срывался. — Ваше великодушие… оно безмерно… как море… Я… я клянусь быть достойной этой милости!       Валиде кивнула, её лицо озарилось мудрой, умиротворенной улыбкой. Она подняла руку в благословляющем жесте. — Можете идти. — Её голос был ласковым. — Делите эту великую радость. И помните — вы под защитой этого дома и моей руки. Никто не посмеет причинить вам зло.       Сестры поднялись. Хюррем протянула руку Анастасии, та вцепилась в неё с силой утопающего. Их пальцы сплелись так крепко, что побелели. Они вышли из покоев Валиде, не выпуская рук друг друга. Дверь за ними закрылась, но они уже не слышали ее скрипа.       Осеннее солнце заливало его золотым светом. Они шли, не скрывая слез радости, которые текли по их щекам и падали на дорогой ковер. Тяжелый камень страха, давивший на грудь неделями, исчез. Удушающая тайна перестала существовать. Вместо неё — свобода. Свобода быть сестрами. Свобода, дарованная словом самой могущественной женщины империи. Воздух, напоенный ароматом осенних цветов и далекого моря, казался им сладким, как нектар. Они шли, ускоряя шаг, почти бежали — к новому дню, к новой жизни, где им не нужно было больше таиться. За спиной у них оставалась не только дверь покоев Валиде, но и дверь в их темное, полное страха прошлое. Теперь их путь освещался солнцем надежды и защиты. Они были вместе, спустя столько лет разлуки. И это было прекрасно.