Береги(сь) меня

***

      Рыдания Валиде, гулкие и раздирающие, сотрясали тишину покоев. Она сидела на полу, сжавшись, лицо скрыто в ладонях, плечи вздрагивали. Скомканный листок донесения лежал у её ног, как обугленный осколок прежнего мира. Хюррем стояла над ней, окаменевшая, ледяная волна ужаса сковывая её изнутри. Она не могла позволить себе распасться. Ещё нет.       Собрав волю она резко вдохнула, ощущая, как дрожь бежит по рукам. Голос, когда она заговорила, был прерывистым, хриплым, но она заставила его звучать: — Валиде… — Она опустилась на колени, осторожно обняла содрогающиеся плечи. — Дышите… Глубоко… Пожалуйста. — Её собственные пальцы дрожали, но прикосновение было твердым. — Возможно… возможно это ошибка. Гонец мог ошибиться… Лазутчики… могли неверно понять… — Она говорила это больше для Валиде, чем верила сама. Но надежда — последнее, что умирает, и ею нужно было подпитать угасающее сердце султанши.       С невероятным усилием Хюррем помогла Валиде подняться. Шатаясь, они добрались до ближайшего дивана. Хюррем усадила Валиде, подложив под спину подушки. — Воды. — Приказала она тихо, но властно, и Дайе Хатун, стоявшая в оцепенении у двери, бросилась выполнять.       Хюррем поднесла стакан к губам Валиде, помогая ей сделать несколько глотков. Вода пролилась на шелк, но это было неважно. — Дайе Хатун. — Хюррем повернулась к калфе, её глаза были полны тревоги, но голос — командный. — Останься с Валиде Султан. Не отходи ни на шаг. Если ей станет хуже… если дыхание перехватит, сердце заболит… — Она знала и помнила о слабости Валиде. — Немедленно зовите лекаря.        Дайе кивнула, её лицо было серым от страха, но она подошла и встала у изголовья дивана, готовая ловить каждое движение Повелительницы.       Хюррем в последний раз взглянула на Валиде. Старую женщину, только что полную планов на прогулку, теперь словно подменили. Лицо было пепельно-серым, рот полуоткрыт в немом крике, глаза смотрели в пустоту, залитые слезами. Горе о сыне было всепоглощающим. Но в сердце Хюррем бушевал иной страх. Не страх за Сулеймана — человека, принесшего ей столько боли. Страх за империю. Страх за Мехмеда. Четырнадцать лет. Мальчик. Наследник. Трон Османов… Он опустеет. И на него взойдет её сын, окруженный врагами, интригами, в момент чудовищного кризиса. «Он не готов… Аллах, он еще ребенок… Империя рухнет на его плечи…» — Эта мысль была ледяным кинжалом, острее личного горя.       Она вышла из покоев Валиде, шагая автоматически. Коридоры дворца казались чужими, зыбкими. Она шла, стиснув зубы, впиваясь ногтями в ладони — боль помогала не сломаться. Нужно было дойти. Сказать. Защитить сына. Империю. Дверь открылась. Звуки, доносящиеся изнутри, ударили по сознанию контрастом, почти физически болезненным. Идиллия. Мехмед спокойно сидел у стола, его темные волосы падали на лоб, пока он что-то внимательно чертил на пергаменте — вероятно, карту или схему укреплений. Рядом с ним лежала книга по военному делу. Лицо было сосредоточенным, взрослым. Михримах сидела на софе рядом с Нилюфер, которая что-то оживленно рассказывала, жестикулируя. Михримах смеялась, её глаза сияли. В руках у Нилюфер была вышивка, но она явно забыла о ней. Селим и Мустафа возились на ковре. Селим что-то строил из кубиков, а Мустафа пытался «штурмовать» его постройку маленькой деревянной лошадкой, издавая победные кличи. Их смех и споры наполняли комнату беззаботным шумом. Махидевран сидела чуть в стороне, наблюдая за младшими, с теплой, спокойной улыбкой на лице. Она вязала что-то мягкое, шерстяное. Нилюфер первая заметила вошедшую сестру. — Хюррем! Ну наконец-то! Где ты пропадала? Мы тут с Михримах… — Голос её оборвался. Она увидела лицо сестры.       Махидевран подняла глаза. Улыбка мгновенно исчезла с её лица. Она встала, отложив вязание. Взгляд её, острый и проницательный, впился в Хюррем. — Что случилось? Неужели Валиде не согласилась? — Она сделала шаг вперед, инстинктивно готовясь поддержать.       Хюррем стояла на пороге, опираясь о косяк. Весь шум, смех, свет комнаты — все это казалось ей теперь иллюзией, тонкой пленкой над бездной. Она собрала последние силы. Голос её был тихим, но он прозвучал так, что все замолчали. Даже Мустафа замер с поднятой лошадкой. — Мустафа, Селим, идите… идите поиграйте в ваши покои. — Это была не просьба, а мягкий, но непререкаемый приказ. В её тоне было что-то, что заставило мальчиков, недоуменно переглянувшись, встать и молча, без обычных возражений, выйти, ведомые настороженной калфой.       В комнате остались Хюррем, Махидевран, Нилюфер, Михримах и Мехмед. Тишина повисла тяжелая, зловещая. Мехмед отложил перо, его внимательный взгляд был устремлен на мать. Михримах смотрела то на матушку, то на Нилюфер с Махидевран. — Матушка, что случилось? — Спросил Мехмед и встал напротив матери.       Хюррем сделала шаг к Мехмеду. Глаза её наполнились слезами, которые она едва сдерживала при детях. Голос сорвался, стал хриплым, надломленным — Дети мои… — Её голос дрогнул. — Пришла весть… с войны… — Она не могла найти слов. — Повелителя взяли в плен… Возможно он уже мертв.       Михримах вскрикнула, и прикрыв рот рукой, стала сдерживать слезы. Нилюфер побледнела как смерть, обнимая племянницу, её глаза в ужасе были прикованы к Хюррем и Мехмеду. Махидевран замерла, рука поднятая ко рту, в её глазах отражалась та же леденящая душу мысль о будущем Мустафы в этом новом, страшном мире. — Мехмед, если… Если это подтвердится. — Она обняла Мехмеда. Обхватила его, уже почти её роста, крепко, отчаянно, прижав его голову к своему плечу. Её тело содрогалось от беззвучных рыданий. — Тебе придется занять трон. — Слезы не катились по щекам, но голос выдавал все.       Она сжала сына ещё крепче, как будто пытаясь защитить его от всего мира, который только что рухнул и, возможно, на его юные плечи возложат невероятную тяжесть короны.       Мехмед стоял в объятиях матери. Его детское лицо застыло в маске шока, но в глазах, широко открытых над плечом Хюррем, уже мелькал недетский огонь осознания своей новой, чудовищной судьбы. Тишину разрывали только рыдания женщин и тиканье дорогих часов — отсчет нового, страшного времени.