Береги(сь) меня

***

      Воздух во дворце был густым от немого горя и страха. Каждый шепот в коридорах, каждый скрип двери отдавался гулко в этой давящей тишине ожидания. Тени от факелов на стенах плясали, как призраки грядущих бед.       Махидевран стояла на холодном мраморе балкона своих покоев. Ночь была тихой, лишь далекий плеск фонтана во внутреннем дворике нарушал безмолвие. Лунный свет серебрил слезы, беззвучно катившиеся по её щекам. Она не всхлипывала — боль была слишком глухой, слишком тяжелой. За её спиной, в глубине комнаты, за шелковым пологом кровати, тихо посапывал Мустафа, её сын, её свет. Его безмятежный сон был мучительным контрастом адскому хаосу в её душе. Она смотрела на луну, но видела не её, а страшные картины будущего, нарисованные Законом Фатиха. Законом, по которому новый Султан должен был казнить своих братьев, чтобы обезопасить трон. Её Мустафу…       Дверь тихо скрипнула. Махидевран быстро, почти виновато, смахнула слезы тыльной стороной ладони, но не обернулась. Шаги были знакомыми — легкими, но уже уверенными. Мехмед подошел, остановился рядом. Голос его был тихим, усталым, но спокойным. — Махидевран Султан, я только что от матери. Она уснула. Я дал ей тот отвар из ромашки и мяты, что ты посоветовала. Нилюфер сидит с ней. — Он замолчал, его взгляд скользнул по её профилю, задержался на влажном следе на щеке, угадываемом в лунном свете. — Ты плачешь? Что случилось?       Махидевран сжала перила балкона так, что костяшки побелели. Голос её сорвался, хриплый от сдерживаемых рыданий и страха: — Мехмед… — Она наконец повернулась к нему, её глаза, полные немого ужаса, встретили его внимательный, слишком взрослый для его лет взгляд. — Закон… Закон Фатиха… — Слова вырывались с трудом. — Когда… Если ты сядешь на трон… — Она не могла договорить. Образ маленького Мустафы, спящего в её покоях, встал перед глазами. — Мне страшно, Мехмед. Так страшно… За него. За моего сына. — Слезы хлынули с новой силой. — Они скажут тебе, что так надо, ради империи… ради твоего спокойствия… И ты… — Она замолчала, не в силах произнести страшное.       Мехмед смотрел на неё. Не на госпожу, не на наложницу отца, а на женщину, которая всегда была к нему добра, которая играла с ним в детстве, утешала, когда он ушибал коленку, которая любила его брата так же беззаветно, как его мать любила его, которая была с ним с детсва и любила его как родного. Он видел её настоящий, животный страх — страх матери за дитя. И что-то в его юном, но уже несущем груз империи сердце сжалось.       Он не стал говорить пустых слов утешения. Не стал клясться, что отец жив, они оба знали, как призрачна эта надежда. Он просто шагнул вперед и обнял её. Крепко, по-взрослому. Его руки обхватили её хрупкие плечи.       Голос его звучал тихо, но с неожиданной для его возраста твердостью и теплотой. — Махидевран, ты мне… как родная. Как вторая мать. — Он чувствовал, как она вздрогнула в его объятиях. — Мустафа и Селим… Они мои братья. Моя кровь. — Он отстранился чуть, чтобы посмотреть ей в глаза, его взгляд был прямым и честным. — Клянусь тебе, клянусь Аллахом, если он… если его нет с нами. Я никогда. Никогда не подниму руку на своих братьев. Ни по Закону Фатиха, ни по чьему-либо совету. Никогда.       Его слова повисли в ночном воздухе. Не громкая декларация, а тихая, страшная в своей серьезности клятва. Махидевран смотрела в его глаза, ища тени лжи, находит только решимость и боль. Боль за империю, за отца, за мать, и теперь — боль за её страх. Она не смогла сдержаться и снова прижалась к нему, тихо плача, но теперь в этих слезах была капля невероятного облегчения. Он держал её, этот юноша-султан, ставший опорой в ночи отчаяния. А за пологом мирно спал Мустафа, пока ещё не ведающий, какой страшной ценою его старший брат только что пообещал ему жизнь.       Покои Валиде Хафсы Султан были погружены в полумрак. Горели лишь несколько свечей у изголовья огромной кровати. Воздух был пропитан запахом лечебных трав и слабой, но навязчивой нотой ладана — пытались отогнать злых духов и болезни. Валиде лежала, почти не двигаясь. За несколько дней горе и тревога за сына вытянули из неё все силы. Она почти не вставала, от еды отказывалась. Казалось, сама жизнь утекала из неё вместе с надеждой.       Михримах сидела на краю огромной кровати. Она была одета в простую ночную рубашку, её темные волосы были распущены по плечам. В руках она держала красивую шкатулку с драгоценностями, но не для того, чтобы любоваться, а чтобы как-то отвлечь любимую бабушку. Голосок её звучал нарочито бодро, но в нем дрожала неуверенность. — Бабушка, смотри, какие жемчужины на этом ожерелье! Как лунный свет! Когда-нибудь, когда я выйду замуж… — Она замялась, понимая, что слова о будущем сейчас звучат горько. — Я хочу, чтобы моё свадебное платье было расшито именно такими жемчужинами. Или… или может, рубинами? Как твоя брошь! Помнишь, ты показывала? — Она осторожно взяла холодную, исхудавшую руку Валиде. — А вчера я читала новую книгу, которую мне привезли… там такие чудесные сады описаны! Представь, фонтаны из розовой воды и птицы, поющие стихи! Я бы хотела такой сад… — Она болтала, перескакивая с темы на тему, о платьях, о книгах, о вышитом покрывале, которое начала, все лишь бы заполнить тяжелую тишину, лишь бы увидеть хоть искорку интереса в потухших глазах Валиде.       Валиде слушала, почти не шевелясь, лишь улыбалась и кивала внучке. Её пальцы слабо сжали руку внучки. Потом её губы едва дрогнули. Голос был тихим, как шелест сухих листьев, и бесконечно усталым: — Михримах, дорогая. — Она медленно повернула голову на подушке. В её глазах не было слез, только глубокая, бездонная печаль и слабость. — Устала я… Так устала… — Она сделала паузу, собирая силы. — Останься… Останься со мной. Ложись рядом. Как в детстве, помнишь? Когда тебе снились страшные сны и ты прибегала ко мне…       Михримах почувствовала, как комок подступил к горлу. Вид такой сильной, такой величественной бабушки, просящей её лечь рядом, как маленькой девочке, был невыносимо трогательным и печальным. Она не могла отказать. Ни за что на свете. — Конечно, бабушка! Сейчас! — Она быстро отложила шкатулку, задула лишние свечи, оставив лишь одну, слабо мерцающую в дальнем углу.       Осторожно, стараясь не потревожить, она прилегла рядом с Валиде на огромной кровати. Придвинулась близко-близко, как когда-то в пятилетнем возрасте, обняв бабушку за талию и положив голову ей на плечо. Она почувствовала, как тонко и хрупко тело Валиде под шелком ночной рубашки, как слабо бьется её сердце. Валиде слабо обняла внучку в ответ, положив исхудавшую руку на её спину. Её дыхание стало чуть ровнее, глубже. В этом прикосновении, в тепле маленького тела, прижавшегося к ней в темноте, была капля утешения, напоминание о жизни, о продолжении рода. Она закрыла глаза. Не сразу, но её измученное тело начало постепенно расслабляться под мерный, успокаивающий ритм дыхания Михримах. Михримах лежала неподвижно, прислушиваясь к дыханию бабушки. Её собственные страхи — за отца, за будущее, за брата, за хрупкую мать — на время отступили, растворившись в необходимости быть сильной для самой слабой сейчас. Она гладила бабушкину руку легкими движениями, как когда-то Валиде гладила её саму. Они заснули так, в обнимку: старая львица, сломленная горем, и юная львица, только начинающая понимать тяжесть короны и цену любви в этом жестоком мире. Свеча догорала, отбрасывая трепетные тени на стены, где висели портреты великих султанов прошлого, безмолвных свидетелей новой трагедии Османского дома. Тиканье старинных часов отсчитывало часы тревожной ночи.