Береги(сь) меня

***

      Нилюфер не могла усидеть на месте. Её покои, обычно островок спокойствия, сегодня душили. Образы мелькали перед глазами: Хюррем с пустым взглядом, перебирающая письма, как заговоренные амулеты, Мехмед, внезапно ставший мужчиной с тяжестью короны на юных плечах, Михримах, притихшая и взрослая рядом с угасающей Валиде, Махидевран с её немым страхом за Мустафу, даже маленькие Селим и Мустафа, игравшие с недетской осторожностью. Сердце Нилюфер сжималось от беспомощности. Она должна была что-то сделать. Не для себя — для них. Для своей семьи, найденной в этих стенах ада и рая. Мысль пришла внезапно, как вспышка. Энес Паша. Не самый высокий чин, но умный, хитрый, с неожиданно широкой сетью глаз и ушей, особенно там, куда не доходили официальные гонцы — в пограничных землях, среди маргиналов и перебежчиков. Они познакомились случайно, когда он помог ей вернуть потерянный медальон, тот самый, бабушкин, и между ними возникло странное доверие, подкрепленное её статусом сестры Хасеки и его острым умом.       Она послала верную служанку с тайной запиской. Ответ пришел быстро: «Соколиный Павильон вечером». Место было укромным, на границе гарема и административных зданий, предназначенным именно для таких — формально дозволенных, но тайных — переговоров женщин с мужчинами не из семьи.       Нилюфер пришла, окутанная темным плащом. В небольшой, слабо освещенной комнатке стояла высокая, плотная ширма из резного дерева и пергамента, полностью скрывавшая собеседника по ту сторону. Только силуэт и голос. — Нилюфер Хатун. Ваша тревога сквозит в записке. Говорите. Чем могу служить вам? — Голос из-за ширмы, тихий, спокойный, без лишних церемоний. — Энес Паша, это… это катастрофа. Весть о Султане… Валиде Султан умирает от горя, Хюррем Султан она как тень, Мехмед он ещё ребенок, а на него… — Она сглотнула ком. — И страх Махидевран Султан за Мустафу. Этот ужасный Закон… Я… я ничего не могу сделать здесь, внутри! Но вы… — Голос её дрогнул от отчаяния и надежды. — Ваши люди… ваши слухи… Правда ли это? Есть ли хоть искра надежды? Может… может они живы? Может, есть шанс? Помогите нам, Энес Паша! Ради Аллаха, помогите узнать правду, сделать что-то!       За ширмой наступила тишина. Потом раздался легкий стук пальцев по дереву — привычка размышляющего человека. — Тише, Хатун. Горе — плохой советчик, но ещё хуже — паника. Да, вести страшны. Но… — Он сделал паузу. — Мои соколы уже в пути. К тем самым каменоломням. К тем самым «озверевшим» сербам. У меня там знакомые. Не те, кто воюет, а те, кто выживает. Кто видит и слышит. — Его голос стал почти шепотом. — Я разберусь, Нилюфер Хатун. Мои люди уже там. Они выяснят правду. Они найдут лазейку, если она есть. И если Султан дышит… мы найдем способ дать знать. Или привезем доказательства. Доверьтесь. Идите. Заботьтесь о своих. Оставьте внешнюю тьму мне.       Нилюфер почувствовала, как камень слегка сдвинулся с души. Это не была гарантия спасения, но это была действие. Надежда, подкрепленная не пустыми словами, а реальными людьми в нужном месте. — Благодарю вас, Энес Паша! Аллах воздаст вам за эту милость! — Она сделала почтительный жест в сторону ширмы, хотя он не мог её видеть и быстро, как тень, скользнула обратно в лабиринты гарема, спеша поделиться крохой надежды.       В покоях Хюррем царил полумрак. На низком столике горела одна масляная лампада, отбрасывая дрожащий свет на Хюррем, сидевшую за столом. Вокруг неё были разбросаны десятки, сотни писем. Письма за семь долгих лет ожидания. Строгие донесения, редкие личные строки от Сулеймана, лаконичные, часто холодные, предупреждения о возможных опасностях. Она перебирала их дрожащими пальцами, не читая, а лишь ощущая шершавую бумагу, как слепой читает шрифт Брайля. Каждое письмо — веха в их жизни, жизни без него. А теперь… теперь все это могло превратиться в молитву за усопших. Дверь тихо открылась. Вошла Махидевран. Её лицо, обычно столь выразительное, было маской усталости и сострадания. Она увидела Хюррем, сгорбленную над бумагами, её хрупкие плечи, напряженные от непролитых слез и непосильной ноши. Ни слова не говоря, Махидевран подошла и встала позади неё.       Теплые, сильные руки легли на закаменевшие плечи Хюррем. Сначала просто касание, потом — уверенное, глубокое надавливание. Пальцы Махидевран искали узлы напряжения, разминали скованные мышцы с такой силой и знанием, что Хюррем невольно ахнула — от боли и от неожиданного облегчения. — Дорогая… — Прошептала Махидевран, её дыхание касалось волос Хюррем. — Отпусти. Хоть на миг. Отпусти эту тяжесть. Ты не одна. — Её руки продолжали свою целительную работу, согревая, разгоняя лед страха и горя.       Гнев, отчаяние, бессилие — все смешалось в Хюррем. Она откинула голову назад, на грудь Махидевран. Закрыла глаза. Массаж становился нежнее, ласковее. Пальцы скользнули с плеч на шею, к основанию черепа, снимая невыносимое давление. А потом… потом Махидевран наклонилась ниже. Её губы коснулись макушки Хюррем, потом виска, легкое, как крыло бабочки, прикосновение. Хюррем вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, она выйдя из-за стола, повернула лицо, навстречу. Их губы встретились. Не страстно, а с глубокой, отчаянной нежностью утопающих, нашедших опору друг в друге посреди шторма. Это был поцелуй-утешение, поцелуй-обещание «я здесь», поцелуй-бунт против обрушившегося на них мира горя и неопределенности. Они забыли на миг обо всем — о плене, о троне, о законах, о прошлых обидах. Был только этот островок тепла, тишины и взаимного спасения в кромешной тьме.       Дверь распахнулась с неожиданной силой. На пороге, запыхавшаяся, с глазами, сияющими от крошечной надежды и спешки, стояла Нилюфер. — Хюррем! Энес Паша сказал, что его люди уже… — Её голос оборвался резко, как ножом.        Глаза, привыкшие видеть сестру сильной, непоколебимой Хасеки, а Махидевран — сдержанной и гордой султаншей, увидели невероятное. Они застыли, как статуи: Хюррем, полулежащая в объятиях Махидевран, их лица ещё близко, губы лишь на мгновение разомкнулись от неожиданности, но поза, выражение глаз — все кричало об интимности, выходящей далеко за рамки дружбы или утешения сестры. Это была близость. Такая, о которой не говорят. Лицо Нилюфер превратилось в маску абсолютного, оглушающего изумления. Рот приоткрылся, глаза стали огромными, почти невидящими. Она замерла на пороге, не в силах сделать ни шага вперед, ни отступить. Крошечная надежда, принесенная ею, разбилась вдребезги о шокирующую реальность увиденного. Воздух в комнате сгустился, наполнившись невысказанным. Весть об Энесе и его людях повисла в воздухе, невысказанная, потерявшая всякую важность перед открывшейся Нилюфер новой, немыслимой тайной гарема. Тишину нарушало лишь потрескивание фитиля в лампе и учащенное дыхание трех женщин, чьи миры только что перевернулись еще раз.