Береги(сь) меня

***

      Тишина повисла густая, как смола. Лампада трещала, отбрасывая гигантские, дрожащие тени трех замерших женщин. Нилюфер стояла на пороге, бледная как мрамор, глаза — огромные диски шока, устремленные на сестру и Махидевран, чьи фигуры слились в недвусмысленно близком объятии. Воздух звенел от немого вопроса: «Что это?!»       Хюррем и Махидевран отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Лица их пылали румянцем стыда и паники. Глаза метались, не находя точки опоры. Семь с лишним лет тщательно скрываемой тайны, их островок спасения в жестоком мире, был выставлен на свет самым дорогим и самым неподготовленным человеком. Что сказать? Как объяснить?       Махидевран первая сорвалась с места, делая шаг к Нилюфер, руки беспомощно взметнулись в воздухе. — Нилюфер! Я… мы… это не то, что ты подумала! То есть… Хюррем, она была так расстроена… а я просто… массировала… и… и… — Голос её срывался, слова путались, превращаясь в несвязное бормотание. Она схватилась рукой за стол, будто ища в нем опору, и чуть не споткнулась. — Мы просто… утешали друг друга… – Последние слова прозвучало фальшиво и отчаянно, почти абсурдно.       Её растерянность была красноречивее любых слов. Нилюфер не двигалась, лишь глубже впиваясь взглядом в Хюррем, ища правды в глазах сестры.       Хюррем закрыла глаза. Глубокий вдох. Потом выдох. Когда она открыла их снова, в них была не только смущенная краска, но и усталая решимость. Правда вырвалась наружу. Бежать от неё было бесполезно. И больно — для всех троих.       Хюррем тихо, но четко, обратилась к Нилюфер, игнорируя нервное бормотание Махидевран. — Подойди. Закрой дверь. — Голос её дрожал, но был тверд. — Садись.       Нилюфер машинально выполнила приказ, все ещё в шоке, опустившись на ближайшую подушку. Махидевран, наконец замолчав, прислонилась к колонне, закрыв лицо рукой, её плечи слегка вздрагивали.       Хюррем сделала шаг к сестре, потом обернулась к Махидевран, её взгляд был полон боли и просьбы о поддержке. — Мы… мы не можем врать тебе, Настенька. — Она опустилась на ковер напротив сестры, взяла её холодные руки в свои. Махидевран, собравшись с духом, медленно подошла и села рядом с Хюррем, не касаясь её, но их плечи почти соприкасались — молчаливая солидарность. — Да. Мы… мы любим друг друга. Уже давно. Семь лет, даже больше.       Слова текли теперь, сначала робко, потом все увереннее, подогреваемые необходимостью объяснить, оправдать, донести правду до самого дорогого человека. — Это началось с заботы, с боли. — Она посмотрела на Махидевран, и в их взгляде промелькнуло общее воспоминание о синяках, страхе, пустых ночах. — Сулейман… — Имя прозвучало как чуждое, — Он приносил нам обоим только страдание. Унижение, боль фзическую и душевную. — Голос её окреп. — Мы… мы оказались рядом. Две сломленные души в этой золотой клетке. Я заботилась о ней, когда она родила Мустафу. Она поддерживала меня, когда… когда он особенно свирепствовал. — Махидевран кивнула, с трудом сдерживая слезы. — Мы стали друг для друга опорой.                          Единственным светом в этой тьме. Махидевран, подхватив, голос её был тихим, но ясным: — Сначала это была просто… дружба? Привязанность? Но потом… — Она посмотрела на Хюррем, и в её глазах вспыхнуло настоящее чувство. — Потом я поняла, что жду её шагов в коридоре. Что её смех для меня — как солнце. Что от её взглядов и прикосновений я таю, словно лёд. Что я… я не могу без неё. И я призналась. — Она сжала руки. — А Хюррем… она ответила мне взаимностью. Это было как чудо. Как глоток воздуха после долгого удушья. — Мы знали, что это опасно. Что это… немыслимо здесь. Но это чувство, оно было сильнее страха. Сильнее условностей. Оно спасало нас. Давало силы дальше жить, дышать, растить детей, терпеть этот дворец и его Повелителя. — Она крепче сжала руки Нилюфер. — Мы скрывали это ото всех. Даже от тебя, сестренка. Не потому что не доверяли… а потому что боялись. Боялись за тебя, за детей, за себя. Боялись, что эту нашу единственную отраду отнимут.       Она слушала, не перебивая. Шок в её глазах постепенно сменялся пониманием. Потом — состраданием. Она видела искренность в их глазах, слышала боль в голосах. Видела, как они невольно тянутся друг к другу даже сейчас, в момент откровения. Видела ту самую опору, о которой они говорили. — Я… я не знала. Совсем не знала. Иногда были мысли, но… — Она посмотрела то на одну, то на другую. — Но теперь… теперь я вижу. Вижу, как вы смотрите друг на друга. Вижу, что это не обычная интрижка. — Она сделала паузу. — Это страшно и опасно, но… — Она крепко сжала руки Хюррем в ответ. — Я понимаю. Правда понимаю. За эти семь лет… я видела, через что вы прошли. Если это чувство давало вам силу, давало свет, то кто я такая, чтобы осуждать? Чтобы бояться за вас? — Она резко встала. — Ваша тайна… — Она посмотрела им прямо в глаза. — Останется со мной. Клянусь Аллахом, памятью нашей матери и твоим спасением, сестра. Никто. Никто никогда не узнает от меня. Ни Валиде, ни дети, никто. Это ваш мир. Ваше спасение. И я сохраню его.        Напряжение, висевшее в воздухе, разрядилось, как грозовая туча. Хюррем потянула Нилюфер в объятия, крепко обняв её. — Спасибо, Настенька. Спасибо за понимание. За… за любовь.       Махидевран подошла, обняла их обеих, создав хрупкий, но невероятно прочный круг доверия. — Да. Спасибо. Ты… ты настоящая сестра. Настоящая семья.       Они стояли так, три женщины в полумраке покоев, объединенные теперь не только кровными узами, но и тяжелой, опасной тайной, и безграничной благодарностью за принятие. Шок Нилюфер сменился чувством глубокой ответственности и нежности. А Хюррем и Махидевран, хоть и раскрытые, почувствовали, что их тайный мир не рухнул, а обрел нового, верного хранителя. Лампада догорала, но в комнате стало чуть светлее от этого неожиданного, трудного, но такого важного откровения пообещала никому не говорить.