Береги(сь) меня

***

      Воздух во дворце все ещё вибрировал от недавнего шока, но установился какой-то ледяной, деловой порядок. Мехмед, под присмотром верных визирей и Ходжи Эфенди, уже принимал первые доклады, его юное лицо было напряженно-сосредоточенным. Внезапно тишину дворца разорвал странный, душераздирающий звук — где-то между рыданием и криком.       Хатидже Султан ворвалась во дворец, словно вихрь горя и безумия. Она была неузнаваема. Её обычно безупречные одежды — дорогой, но помятый шелк — были запачканы дорожной пылью, словно она мчалась без остановки. Волосы, обычно скрытые под изящным тюрбаном или покрывалом, выбивались из-под сорванного на бегу платка, растрепанные и дикие. Лицо было опухшим и багровым от слез и, вероятно, бессонницы, глаза, словно кроличьи, красные, воспаленные, полные животного ужаса и отрицания. В одной руке она судорожно сжимала руку восьмилетнего Османа, который едва поспевал за ней. Его маленькое лицо было бледным и перекошенным от страха. Мальчик выглядел потерянным и жалким рядом с бьющейся в истерике матерью. Хюррем как раз пересекала двор, направляясь в покои Валиде с докладом. Она остановилась как вкопанная, увидев сестру мужа. Лицо её, уже научившееся скрывать эмоции за маской спокойствия, дрогнуло от сострадания и предчувствия новой бури.       Хатидже заметила её. Её заплаканные глаза сузились, в них вспыхнула бешеная энергия. Она рванула Османа за собой и буквально налетела на Хюррем, остановившись в сантиметре от неё. Дыхание её было прерывистым, горячим. Голос сорвался на истеричный, пронзительный крик, который эхом отозвался по мраморному полу и стенам. — Это правда?! — Она трясла кулаком перед самым лицом Хюррем. — Ответь, прошу тебя! Правда?! Они… — Она не могла выговорить страшные слова «плен» или «мертвы». Её тело сотрясали конвульсивные рыдания, смешанные с яростью. Осман вцепился в её платье, пытаясь спрятаться, его плечики мелко дрожали.       Хюррем не отступила. Она выдержала этот взгляд безумия, её собственные глаза были полны боли, но и усталой решимости. Она знала, что ложь сейчас будет хуже. Она положила руку на плечо Османа, пытаясь хоть как-то успокоить его, но не сводила глаз с Хатидже.       Голос её был тихим, но отчетливым, ледяным глотком реальности после истеричного крика. — Хатидже Султан, вести пришли четыре дня назад. Донесения говорят… что да. Скорее всего это правда. О плене. О… вероятной гибели. — Она не стала смягчать. Правда была слишком ужасна для полумер.       Слова Хюррем подействовали как запал. Хатидже отпрянула, как от удара. Её лицо исказилось гримасой невероятной боли и ярости. — Врешь! — Завопила она, голос сорвался на визг. — Ты всегда врала! Это ты все подстроила, это не правда! Ты хочешь захватить все и сломить нас! Они живы… Ибрагим жив! — Она замахнулась, чтобы ударить Хюррем, потеряв всякий рассудок и достоинство.       Но прежде чем её рука опустилась, двое стражников из дворцовой стражи, моментально среагировавших на крики и агрессию, уже были рядом. Они ловко, но твердо взяли Хатидже под руки, не дав ей нанести удар. — Простите, Хатидже Султан. Вам нужно успокоиться. Пойдемте. — Их голоса были вежливы, но не допускали возражений. Хатидже билась в их руках, как дикий зверь в капкане, выкрикивая обвинения, проклятия, отрицания. Её рыдания перешли в беззвучные конвульсивные всхлипы. Её увели в сторону её покоев, её крики ещё долго эхом неслись по дворцу. Один из стражников кивнул другому, и тот побежал за дворцовым лекарем.       В коридоре остались Хюррем и маленький Осман. Мальчик стоял, прижавшись к колонне, весь съежившись. Большие глаза его были полны слез, но он плакал беззвучно, привычно закусив губу, чтобы не расплакаться громко. Он смотрел на Хюррем не со страхом, а с каким-то усталым пониманием.       Хюррем подошла к нему медленно, опустившись на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Она нежно положила руку ему на голову. — Осман, пойдем. Пойдем к братьям. Мустафа и Селим играют. Им будет весело с тобой. — Сказала Хюррем ласковым и нежным голосом. — Твоей маме надо отдохнуть.       Осман кивнул, всхлипнув. Он позволил взять себя за руку. Шли они молча по коридору. Потом мальчик тихо, сдавленно проговорил: — У мамы… часто так. Она… кричит. Плачет. Потом долго спит. Или молчит. — Он глотнул. — Папа… он раньше успокаивал. Гладил её по голове. Говорил, что все будет хорошо. А теперь… папы нет. Хюррем почувствовала, как сжимается её сердце. Она остановилась, снова присела перед ним. — Я знаю, это трудно. Но ты не виноват. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я обещаю тебе, мы найдем хорошего лекаря для твоей мамы. Самого лучшего. Который поможет ей не так сильно грустить и бояться. — Она обняла его. — И с тобой все будет хорошо. Ты здесь, в безопасности, с нами. С братьями. Мы позаботимся. Обещаю.       Осман прижался к ней, наконец разрешив себе тихо заплакать. Хюррем держала его, глядя куда-то поверх его головы. В её глазах была не только жалость к племяннику и безумной сестре мужа, но и холодная решимость. Империя трещала по швам, но здесь, в этих стенах, были дети, за которых она отвечала. И она найдет этого лекаря. Для Османа. Для Хатидже. Для всех них. Пока Мехмед нес непосильную ношу трона, она будет держать крепость гарема. Это был её долг. И её выбор.