Береги(сь) меня

***

      Хюррем стояла у окна, пальцы нервно перебирали складки бархатной накидки. За стеклом — привычный дворцовый двор, но воздух звенел от напряжения. Образ Османа, съежившегося от материнских криков, жёг душу. Да, Хатидже ненавидит её, как и она Хатидже, это полностью взаимно, но ребенок ни в чем не виноват. Он совсем не похож за неё, Осман очень спокойный и добрый, возможно, и Хатидже когда-то была такая, но все проблемы подломили её. «У мамы такое часто» — Вспоминала его слова Хюррем. Она даже не представляет, как ему сейчас страшно, жить с матерью, которая психически не уровновешена. — Сюмбюль. — Сказала она не оборачиваясь. Голос её был тихим, но властным и таким ледяным. — Госпожа. — Сюмбюль появился мгновенно, как тень, склонив голову. — Нужен лучший лекарь. Не просто травник. Тот, кто разбирается в болезнях души, в бурях разума. Кто лечит истерики, меланхолии, последствия великих потрясений. Знаешь таких? В Стамбуле, в Эдирне — не важно. Доставь. Сегодня же. Любой ценой. — Она наконец повернулась, её взгляд был тяжёл, как свинец. — Ради Османа. — Будет исполнено, госпожа. Знаю одного старого грека в Эдирнах. Говорят, он лечил самого… — Он запнулся, не решаясь произнести имя. — …знатных особ от чёрной тоски. Приведу его. — Он выскользнул бесшумно.       Хюррем повернулась и снова стала смотреть в окно. Она знала точно, что содержит свое обещание.       Воздух здесь был густ от запаха целебных отваров и слабости. Свет почти не проникал сквозь темные шторы, которые заслонили большую часть окна — совет лекаря, по скольку Валиде нужно больше отдыхать, и свет может быть источником головной боли. Хюррем осторожно и тихо прошла к постели. Валиде лежала на подушках, казалась тенью себя прежней. Казалось, что она уже не жива. Лишь глаза, глубоко запавшие, сохраняли искру сознания. Хюррем села у изголовья кровати. — Валиде. — Хюррем взяла её иссохшую ладонь. — Хюррем… — Этот хрип, больше был похож на выдох. — Как моя дочь? Хатидже… — Её пальцы слабо сжали руку Хюррем. — Хатидже… она не в себе. — Пыталась правильно подобрать слова Хюррем. — Горе свело её с ума. Но Осман… он сильный мальчик. Испуганный, но сильный. — Она наклонилась ближе. — Я обещаю вам. Помогу ей. Найду лучшего лекаря. — Спасибо тебе, Хюррем… Не оставляй их… У них же никого кроме меня нет. — Шёпот был едва слышен. Глаза её закрылись, не от сна, а от изнеможения.       Комната Хатидже была полутемной, шторы плотно задёрнуты. Хатидже сидела на краю постели, недвигаясь, словно статуя, изображённая горем. Следы истерики, мокрые дорожки на лице, красные глаза, грязная одежда — все это сменилось ледяной апатией. Взгляд устремлён в пустоту и доводил до холода по спине. Волосы до сих пор были растрепаны, служанки боялись, что ей будет больно если они попытаются их причесать. Рядом стоял кувшин с недопитым отваром успокоительного. Раздался стук. В дверях появилась Хюррем, за ней — пожилой мужчина с умными, спокойными глазами и кожаным футляром — Хеким Аристархос. — Хатидже Султан. Пришёл лекарь. — Сказала Хюррем, подойдя ближе, не присаживаясь, голос мягкий, но не допускающий возражений. — Очень опытный. Он поможет облегчить твою боль. — Уходи… Никто не поможет… Он мёртв… Всё кончено… — Говорила Хатидже монотонно, даже не пошевелившись. Хюррем сделала шаг ближе, опустив голос почти до шёпота. Она немного наклонилась к Хатидже, и посмотрела на неё. — Прошу, позволь ему тебя обследовать. Не ради себя, ради Османа, ради твоего сына. Он видел твои слёзы, он боится за тебя, он нуждается в своей матери, сильной и здоровой. Хотя бы ради него… дай нам попытаться помочь. — Она произнесла имя сына, как ключ.       Хатидже медленно подняла глаза. В них не было прежней ярости, только бесконечная усталость и искра чего-то, что могло быть материнским инстинктом, пробившимся сквозь пелену горя. Она молча, едва заметно кивнула, снова опустив взгляд. Это было согласие. Капитуляция отчаяния перед крошечной надеждой на облегчение и долгом перед сыном.       Хеким Аристархос осторожно приблизился, начав тихий, успокаивающий разговор. Хюррем вышла, оставив их наедине, вздохнув с облегчением. Первый шаг сделан. Осталось только надеется, что лекарь сможет помочь.       В том же укромном уголке, за плотной резной ширмой, Нилюфер ждала, обняв себя от холода и волнения. Сумерки сгущались за окном и осенний ветер бил в стекла. Наконец, шаги. Силуэт Энеса Паши за ширмой. — Энес Паша? Есть вести? Хоть что-нибудь? — Затороторила Нилюфер, не дожидаясь приветствия.       Голос из-за ширмы звучал устало, но с несвойственной ему торжественностью. — Слово моих соколов — каран. Повелитель жив, госпожа. Его вытащили из каменоломен в ночь после последнего донесения. Местные… не все сербы жаждут крови. Нашлись те, кто помнит милость Сулеймана к их деревне год назад. Рискнули жизнями. — Пауза. Голос понизился. — Остальные… Визирь, бейлербеи… их не успели. Казнили на рассвете. Только Султан чудом спасён. Он ранен, измождён, но дышит. Сейчас в надёжном месте. Гонец с его личной печатью уже в пути. Скоро будет официальное слово.       Нилюфер вскрикнула, прижав руки ко рту, чтобы заглушить звук. Слёзы хлынули градом — слёзы невероятного облегчения. Сулейман жив! Империя не рухнет в одночасье! Мехмет не будет вынужден… Она опустилась на колени, шепча молитвы благодарности.       Нилюфер вытащила из-под складок платья мешок с золотыми монетами. — Энес Паша… нет слов благодарности! Возьми это, пусть хоть малая часть… — Она просунула мешок с золотыми монетами в щель под ширмой.       Но мешок был мягко, но твёрдо отодвинут обратно. — Нет, Нилюфер. — В его голосе не было обиды, только твёрдое достоинство. — Золото не нужно. Я сделал это не ради него. Ради блага империи, которая рухнет без Султана. Ради спокойствия в стенах этого дворца, где страдают невинные. — Пауза. Голос смягчился. — И потому что попросили вы. Ваше доверие, ваша забота о семье — это плата дороже золота. Рассчитывайте на меня и впредь. — Шаги за ширмой удалились.       Нилюфер сидела на холодном полу, сжимая в руках не принятое золото. Сердце её пело от надежды, а в глазах горела новая, глубокая признательность к человеку за ширмой, чья верность и благородство оказались сильнее зова наживы.