Береги(сь) меня

***

      Нилюфер, едва переведя дух после встречи с Энес Пашой, летит по дворцовым коридорам. Первыми, кого она видит в солнечном дворике у фонтана, оказываются Мехмед и Михримах. Мехмед, уже облаченный в более строгие, почти взрослые одежды, что-то серьезно обсуждает с сестрой. Лица обоих бледны, глаза опухли от слез. Нилюфер, не сдерживаясь, буквально врывается в их скорбный круг. — Мехмед! Михримах! — Её голос, хриплый от бега, но полный невероятной силы, заставляет их вздрогнуть. — Повелитель жив! Султан Сулейман жив и освобожден!       Мгновение тишины. Мехмед замер, его юношеское лицо, на которое уже неделю легла тень ответственности за всю империю, исказилось от непонимания. Потом, как волна, по нему прокатилось облегчение. Он схватил тетю за руки. — Правда? Ты уверена? Отец… жив? –Голос его дрожал. Михримах вскрикнула — короткий, сдавленный звук, перешедший в рыдания, но теперь это были слезы безмерной радости. Она бросилась обнимать Нилюфер, потом брата, смеясь и плача одновременно: — Аллах велик! Повелитель жив! Он вернется!       Мехмед закрыл глаза, его плечи, несущие груз ожидаемого правления, наконец расслабились. На его лице появилась улыбка — первая за многие дни. Оставив старших детей делиться радостью, Нилюфер устремилась дальше. В тенистом саду, у россыпи цветов, она увидела Махидевран. Султанша сидела на низкой скамье, а Мустафа, её семилетний сын, тихо играл у её ног деревянными фигурками коней. Лицо Махидевран было печально и задумчиво; она гладила Мустафу по голове, погруженная в мрачные мысли. Нилюфер подбежала к ним, все еще запыхавшись, но с сияющими глазами. — Махидевран! Мустафа! Чудо! — Выдохнула она. Махидевран резко подняла голову, настороженно вглядываясь в сияющее лицо Нилюфер. — Султан жив! Повелитель освобожден!       Махидевран вскочила. Рука её непроизвольно сжалась у сердца. Не как любовница — новость о спасении Сулеймана была для неё прежде всего огромным облегчением для Хюррем и всей империи, стабильность которой рушилась. Но в её глазах, помимо радости за Хюррем и двор, мелькнуло и глубокое личное облегчение: их тайный мир, их любовь, не погребет под собой хаос смены власти. — Слава Аллаху! — Прошептала она горячо. — Ты уверена, Нилюфер? Это правда? — Получив кивок, она расцвела улыбкой, полной искреннего счастья.       Самым страшным был покой Валиде. Воздух здесь был тяжелым от запахов лечебных трав и тишины, прерываемой лишь слабым дыханием старшей султанши. Валиде лежала неподвижно, лицо её было серым, глаза закрыты. Дайе Хатун сидела у изголовья, безуспешно пытаясь смочить ей губы розовой водой. Нилюфер тихо подошла к ложу, опустилась на колени и бережно взяла холодную, почти безжизненную руку Валиде. — Валиде Султан. — Тихо, но очень четко позвала Нилюфер. В еки Валиде дрогнули, медленно приподнялись. Взгляд был мутным, полным боли и апатии. — Нилюфер… Что-то случилос? — Чуть слышно прошептала она. Нилюфер наклонилась ближе, чтобы Валиде могла видеть сияние в её глазах: — Валиде, ваш сын жив! Султан Сулейман особожден из плена. Глаза её широко раскрылись, в них ворвалась жизнь, вытесняя смертельную усталость. — Жив?.. Сулейман жив? — Голос, сначала хриплый шепот, набрал силу. — Ты… Не обманываешь? Это правда, Нилюфер? — Спросила она, впиваясь взглядом в лицо девушки.       Увидев твердый, радостный кивок и слезы счастья на глазах Нилюфер, Валиде судорожно всхлипнула. Крупные, горячие слезы покатились по её морщинистым щекам, но теперь это были слезы не скорби, а безмерного облегчения и благодарности Всевышнему. — Слава Аллаху! Сын мой… мой свет… жив… — Она слабо сжала руку Нилюфер, её тело, казалось, наполнялось силой от этой новости. Она потребовала воды — впервые за несколько дней.       Последней остановкой Нилюфер были покои Хюррем. Она вошла без стука. Хюррем стояла у окна, спиной к двери, её фигура в темных траурных одеждах казалась невероятно хрупкой и одинокой. Она смотрела в сад, но взгляд её был пуст, устремлен в какую-то внутреннюю бездну горя и, возможно, сложных чувств к мужу, чья смерть принесла бы не только скорбь и сложности империи, но и жутковатое освобождение от страха. Нилюфер подошла тихо, но решительно, и обернула сестру руками сзади. — Сестра моя… — Прошептала Нилюфер. Хюррем вздрогнула, но не обернулась. Тогда Нилюфер повернула её к себе, заглянула в глаза, потухшие от горя и усталости. — Хюррем, слушай меня. Он жив. Сулейман жив. Его освободили. Он скоро будет здесь.       Сначала в глазах Хюррем не было понимания, лишь вопрос и тень раздражения на помеху её скорби. Потом слова Нилюфер достигли сознания. Что-то дрогнуло в её лице. Она вгляделась в сияющие, полные слез глаза сестры. — Жив?.. — Это был не крик, а хриплый выдох, полный недоверия и зарождающейся надежды. Нилюфер кивнула, сжимая её руки: — Да! Правда! Я сама узнала, через Энес Пашу. Он жив и свободен!       Хюррем вскрикнула — глухо, как от боли, но затем её тело сотрясло от рыданий. Но это были не слезы отчаяния. Она плакала, как плачут, когда с души сваливается неподъемный камень. Она обхватила Нилюфер за шею, прижалась к ней, её плечи тряслись. — Жив… Слава тебе Аллах… Жив… — Она повторяла это слово, как мантру, между рыданиями. Когда первый шквал эмоций прошел, она отстранилась, вытирая слезы.       На её лице, измученном, но теперь озаренном, была смесь невероятного облегчения, глубокой усталости и странной сложной радости. Она посмотрела на Нилюфер с безмерной благодарностью, потом её взгляд скользнул к двери — мысленно она уже бежала к Махидевран, чтобы разделить с ней это освобождающее известие, эту отсрочку, эту гарантию, что их мир, каким бы хрупким он ни был, продлится.       Дворец, еще минуту назад погруженный в гнетущую тишину траура и ожидания конца, ожил. Шепот радостной новости разлетался по коридорам, сменяя слезы горя слезами облегчения. Тяжелая завеса отчаяния была разорвана одной вестью.