Береги(сь) меня

***

      Встреча Султана Сулеймана Великолепного была подобающей его статусу — пышной, торжественной и пропитанной облегчением всей империи. Но для двух женщин, стоявших в первых рядах встречающих, каждый звук литавр, каждый радостный возглас отдавался ледяным ужасом в душе.        Ворота дворца распахнуты. Гвардия янычар в белых бёрках и сверкающем оружии выстроилась шпалерами. Знатные паши, визири, обычные люди в богатых одеждах стояли, склонив головы. Воздух дрожал от приветственных криков тысяч горожан, собравшихся за стенами. Сам Сулейман, восседающий на покрытом драгоценными камнями коне, казался воплощением могущества. Он был похудевшим, загорелым, с глубокими морщинами у глаз, но его осанка, его взгляд — все дышало непререкаемой властью вернувшегося повелителя. Пыль похода еще не стряхнулась с его сапог, но аура триумфа уже окутала его. Первой к кому он подошёл была Валиде. Она опиралась на трость, лицо её было бледным как мрамор, дыхание поверхностным. Радость от возвращения сына боролась в ней с ужасом открытия и слабостью после приступа. Она едва коснулась губами его руки, шепча благословения, но её глаза избегали встречи с его взглядом. Сулейман нахмурился, заметив её состояние, но ритуал требовал продолжения. Затем он шагнул вперёд к Хюррем. Его Хасеки Султан, первая жена. Она была безупречна: роскошное платье, ослепительные украшения, лицо — маска спокойной, почтительной радости. Она опустилась в глубоком, изящном поклоне, прежде чем поднести его руку к губам. — Добро пожаловать домой, повелитель. Благодарим Аллаха за ваше возвращение — Её голос звучал ровно, мелодично, как отлаженный инструмент. Но внутри… Внутри все сжалось в ледяной ком. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, оценивающий, властный. Вспоминала боль его ударов, его холодность, его право на неё. «Вот он, мой ад. Он вернулся. Империя ликует, а моя клетка снова захлопнулась.» — Мысли неслись — «Мехмед… Михримах… Селим… Они в безопасности. Династия крепка. Это цена.»       Следующей была Махидевран, мать шехзаде Мустафы. Она стояла, стараясь держать спину прямо, но легкая дрожь в руках, спрятанных в складках платья, выдавала её. Её поклон был чуть менее глубоким, чем у Хюррем, но не менее почтительным. Губы коснулись его руки. — С возвращением, повелитель. — Прошептала она.       Прикосновение его кожи вызвало волну тошноты и панического воспоминания о той ночи — о жестокости, о боли, о полном бесправии. Его запах — смесь пота, коня, дорожной пыли и дорогого благовония — ударил в нос, вызывая удушье. «Он здесь. Снова. И его желание — закон. Империя спасена, Мустафа в безопасности… а моя плоть и душа снова его добыча.»       Она едва сдержала порыв отшатнуться. Её глаза, поднявшись на мгновение, встретили холодный, ничего не обещающий взгляд Сулеймана.       Шехзаде Мехмед, Михримах, Селим, маленький Мустафа — он подошёл к каждому, все целовали отцовскую руку, хотя Мустафа и Селим не помнили его, получая скупые, но важные для них кивки или короткие слова. Нилюфер, стоявшая чуть поодаль с другими хатун, наблюдала за сестрой и Махидевран с тревогой, читая в их идеально выдержанных позах немой крик отчаяния.       Он так же подошёл и к Хатидже и Осману, что несли траур по своему мужу и отцу Ибрагиму, которого не удалось спасти. Он выразил им слова соболезнования и потрепал по голове племянника. Когда церемония встречи у ворот завершилась, и Сулейман двинулся во дворец, принимая приветствия, Хюррем и Махидевран на мгновение оказались рядом. Их взгляды встретились. Не было нужды в словах. В глазах Хюррем читалось: «Он здесь. Наш кошмар вернулся.» В потухших, еще влажных от сдерживаемых слез глазах Махидевран ответ: «Я знаю. Мы обе были в том аду, и обе знаем, что нас ждёт.»       Империя вздохнула с облегчением. Султан вернулся. Порядок восстановлен. Будущее Османов казалось снова безоблачным. Но для Хюррем и Махидевран, стоявших в тени этого триумфа, солнце зашло. Они переступили порог дворца, зная, что входят не в дом, а в тюрьму. Их ад, прерванный семью годами разлуки и ложной свободой, начался снова. И выбора у них не было. Они были плотью от плоти этой империи, и её благополучие требовало их жертвы. Они шли навстречу кошмару, мысленно повторяя как мантру одно горькое утешение: «Но империя будет жить. Дети будут в безопасности. Это главное.» — Это было слабым утешением в преддверии грядущей бури.