Береги(сь) меня

***

      Тяжелый, приторный запах амбры и мускуса висел в покоях Сулеймана, смешиваясь с запахом воска и старого дерева. Махидевран стояла у порога, едва дыша, каждое биение сердца отдавалось гулко в висках. Приказ явиться вечером звучал как похоронный звон. Она знала, что её ждет. Знание не делало страдание легче.       Сулейман сидел в глубоком кресле у потухающего камина. Тени играли на его изможденном, но все еще властном лице. Он не сразу заговорил, изучая её, как хищник добычу. Его молчание было пыткой. — Семь лет… долгий срок, Махидевран. — Его голос был низким, без эмоций. — Не разучилась ли ты ждать своего повелителя?       Она опустила глаза, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Я всегда помнила о своем долге, мой Султан. — Ответ был правильным, механическим. Долг, не чувства. — Помнишь ли ты меня? Не только как Султана? — Он наклонился вперед, его взгляд стал пристальнее, тяжелее. В нем читалось нечто опасное — потребность в подтверждении своей власти не только над телом, но и над мыслями.       Махидевран почувствовала, как подкашиваются ноги. — Как можно забыть своего Повелителя и отца своего сына? — Она снова уклонилась от личного, упомянув Мустафу как щит.       Тень неудовольствия скользнула по его лицу. Он встал, медленно приближаясь. Его тень накрыла её. — Это не ответ на мой вопрос, Махидевран. — Голос зазвучал жестче. — Я спрашиваю о тебе. О твоем сердце.       Он остановился в шаге от неё. Его дыхание касалось её лба. — Ты любишь меня, Махидевран?       Этот вопрос повис в воздухе, налитый свинцом. Любить? Человека, который был источником страха даже когда она была беременна? Человека, который чуть не разлучил с её настоящей любовью? Человека, который каждую ночь с любой девушкой, будь то законная жена Хюррем, или обычная наложница, бьёт и изливается над ней? Правда рвалась наружу — горькая, ядовитая ненависть, смешанная с глубочайшим страхом. Но сказать её — смерть. Для нее, для Мустафы, для Хюррем. Она замерла, парализованная. Секунды тянулись, как часы. Глаза её метались, губы дрожали, но слова не шли. Молчание стало еен ответом. — Я жду! — Его голос грянул как удар хлыста.       Она вздрогнула, слезы выступили на глазах. — Я… Я… — Она пыталась выжать из себя ложь, нужное слово, но горло сжал спазм. Страх перед ним, перед последствиями лжи, перед самой необходимостью лгать — все смешалось. — Да, мой повелитель…       Его рука взметнулась молнией. Не кулак, но жесткий, открытый удар по щеке, полный презрительной силы. — Тварь. — Рявкнул он. Звон удара оглушил её. Голова резко дернулась вбок, волосы рассыпались по лицу. Боль, острая и унизительная, пронзила щеку, отдалась в зубах. Она пошатнулась, едва удержавшись на ногах, рука инстинктивно прижалась к пылающей коже. Слезы хлынули ручьем, но она подавила всхлип.       Её молчание, её слезы, её беззащитность — все это лишь радовало его и разжигало его ярость. Удар был не ответом — он был спусковым крючком. — Ничтожная рабыня! Я дал тебе этот статус! Я дал тебе твое имя! И так ты мне отблагодарила?! — Второй удар обрушился на плечо, толкнув её к спине.       Толчок в грудь заставил её захлебнуться воздухом. — Мать моего сына! И ты еще и смеешь сомневаться?!       Ещё один удар, по другому плечу, пригвоздил её к стене. — Говори! Любишь ли ты своего повелителя?!       Каждый удар был не столько физически сокрушительным, хотя боль была реальной, сколько актом полного подавления, уничтожения её достоинства. Он бил не чтобы убить, а чтобы сломить, напомнить, кто здесь хозяин. Она съежилась, пытаясь закрыться руками, сползла по стене, прижавшись к полу. Платье помялось, волосы закрыли лицо. Она не кричала, только тихо стонала от каждого толчка, от удушья страха и боли. — Люблю, мой повелитель… — Прошептала она, боясь снова, неверно ответить.       Он стоял над ней, тяжело дыша, его гнев немного поутих, сменившись холодным, властным удовлетворением от увиденного страха. — Встань. — Приказ был отрывистым. Она, дрожа всем телом, едва поднялась, опираясь на стену. Не смея поднять глаз. — Раздевайся. — Эти два слова прозвучали ледяным приговором. Ни страсти, ни желания — лишь требование абсолютного подчинения.       Махидевран замерла. Стыд, от предательства её Хюррем нахлынул её с головой, но сопротивление было немыслимо. Руки, дрожащие как в лихорадке, потянулись к застежкам платья. Пальцы путались, отказывались слушаться. Каждое движение давалось с мукой. Платье упало к ногам бесформенной грудой дорогой ткани. Затем белье. Холодный воздух дворца коснулся обнаженной кожи, покрытой мурашками страха. Она стояла перед ним, опустив голову, прикрывая грудь скрещенными руками, пытаясь стать как можно меньше, невидимее. Её тело, прекрасное даже в страдании, было теперь лишь объектом, вещью, на которую у него было право. Он не спешил. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по ней, фиксируя следы его рук на плечах, её дрожь, унижение в каждой черте. Потом он шагнул вперед. Его прикосновение к её обнаженному плечу заставило её содрогнуться всем телом, как от ожога. Не было нежности, только владение. Он повел её не к ложу, а к широкому дивану, покрытому шкурами. Это не было любовью. Это был ритуал подтверждения власти.       Он обращался с её телом как с собственностью. Движения были резкими, требовательными, лишенными какой-либо заботы о её комфорте или желании. Она лежала, стиснув зубы, глотая слезы, уставившись в потолок с позолотой. Мысленно она улетала далеко-далеко — к Хюррем, к смеху Мустафы, в тайный сад, где пахло розами и не было Сулеймана. Физически же она была здесь, в этом роскошном аду. Его вес давил на неё, его запах — пота, власти и насилия — заполнял все. Боль от ударов смешивалась с новой, интимной болью подчинения. Она не издавала звуков, кроме прерывистого дыхания. Каждое его прикосновение, каждый жест были напоминанием: она принадлежит ему. Тело — его. Жизнь — его. Даже возможность сказать слово «любовь» — его. И он взял то, что считал своим по праву, без спроса, без ласки, без ничего, кроме холодного требования и силы.       Это не было соитием. Это было овладение. Актом не страсти, а доминирования. Наказанием за её молчание и подтверждением его неограниченной власти над ней. Когда все закончилось так же внезапно, как и началось, он отстранился. Махидевран лежала неподвижно, как разбитая кукла. Дыхание её было поверхностным, глаза сухими и пустыми, смотрящими в никуда. Слезы, казалось, высохли изнутри. На коже оставались красные следы от его пальцев, синяк на щеке начинал проступать сильнее. — Иди. — Бросил он, уже отворачиваясь, как будто она была отработанным материалом, вещью, которую использовали и выбросили.       Она медленно, с нечеловеческим усилием поднялась. Руки тряслись так, что она едва могла поднять платье, натянуть одежду. Каждое движение причиняло боль — и физическую, и душевную. Она не смотрела на него. Не произнесла ни слова. Просто, едва держась на ногах, пошла к двери, оставляя позади запах насилия и влажный холод отчаяния. Дверь закрылась за ней тихо. Она стояла в темном коридоре, прислонившись лбом к холодному мрамору стены. Тело горело от стыда и боли, душа была выжжена дотла. Ад не закончился. Он только начался снова. И выхода из него не было.