Береги(сь) меня

***

      Тишина в покоях Махидевран была звенящей, нарушаемой лишь тихими всхлипываниями, доносившимися из-за двери спальни. Хюррем, сидевшая с Мустафой на диване и читавшая ему сказку, замерла, услышав эти звуки. Сердце её упало. Она знала.       Дверь открылась, и Махидевран вошла. Она была тенью себя. Платье помято, волосы в беспорядке, одна прядь прилипла к влажной щеке. Но самое страшное были глаза — огромные, полные невыносимой боли, стыда и пустоты. Слезы беззвучно катились по лицу, оставляя блестящие дорожки на пылающем от удара синяке. Она держалась за косяк, как будто не могла стоять без опоры.       Мальчик мгновенно вскочил, его детское лицо исказилось от испуга и беспомощности при виде матери в таком состоянии. Он бросился к ней: — Мамочка! Что с тобой? Почему ты плачешь? Кто тебя обидел? — Его маленькие ручки потянулись к её платью.       Хюррем двинулась быстрее мысли. Она мягко, но твердо взяла Мустафу за плечи, отводя от Махидевран. Голос её звучал спокойно, но в нем была сталь: — Твоя мама очень устала и… ей немного больно. Но все будет хорошо. Иди сейчас к нам в покои, поиграй с братьями и сестрой. Я позабочусь о маме. — Она кивнула служанке, стоявшей у двери.       Как только они остались одни, Хюррем бросилась к Махидевран. Она не спрашивала, не требовала объяснений — она знала. Она обняла её крепко, как крепостную стену, прижимая к себе так нежно, как не прижимал он. Одна рука обхватывала спину, другая нежно гладила растрепанные волосы.       Хюррем прижала губы сначала ко лбу Махидевран, потом к влажным векам, смахивая слезы своими поцелуями, словно пытаясь стереть саму боль. Это были поцелуи утешения, защиты, безмерной жалости и своей собственной, разделенной боли. — Тише, тише, моя дорогая… Все хорошо, ты дома. Я здесь. — Шептала она. Она чувствовала, как все тело Махидевран сотрясается от подавленных рыданий.       Осторожно, как хрустальную, Хюррем повела её к кровати. Усадила. Взяла из тазик с теплой водой, мягкие ткани, мазь с арникой. Руки Хюррем были удивительно нежны и уверенны. Она промыла следы слез, грязи от пола на лице и руках. Нанесла прохладную мазь на пылающий синяк на щеке, на ссадины на плечах и предплечьях, оставленные грубыми пальцами Сулеймана. Каждое прикосновение сопровождалось шепотом утешения: — Дыши глубоко, ты сильная… Он не сломит тебя… Мы вместе… — Она забинтовала запястье, которое выглядело растянутым. Махидевран сидела покорно, как кукла, только слезы продолжали течь беззвучным потоком, а взгляд был устремлен в пустоту.       Когда Хюррем закончила и опустилась рядом на кровать, взяв её руки в свои, Махидевран наконец заговорила. Голос её был хриплым, разбитым, едва слышным. — Прости… Прости меня, Хюррем… Я… я тебя предала… — Она не могла смотреть ей в глаза, опустив голову. — Он трогал меня… Я… я позволила… Я грязная… Я чувствую себя… оскверненной… Недостойной тебя… — Слова вырывались с мукой, каждое — как нож. Она говорила не о физическом акте, на который у нее не было выбора, а о том, что её тело было использовано, что она существовала в том моменте с другим, даже против своей воли. И этот факт казался ей предательством их любви. Ответ был немедленным и полным огня.       Она крепче сжала её руки. — Никогда! Слышишь меня? Никогда так не говори! — Её голос дрожал от сожаления и бесконечной любви. — Ты не предала меня. Ты была сильной. Ты вынесла невыносимое ради Мустафы, ради нас всех. Ты не грязная. Он… он осквернил сам себя своим поступком. Ты — моя чистая, любимая Махидевран. Моя единственная. Ничто не может изменить этого. Никакая его жестокость. — Она подняла руку, нежно коснувшись неповрежденной щеки. — Твоя душа принадлежит мне. И только мне. А он… он взял лишь пустую оболочку, которой распоряжается сила.       Взгляд Махидевран медленно поднялся. В её потухших глазах, на миг, мелькнул слабый огонек — отражение той любви и веры, что излучала Хюррем. Она искала в её глазах подтверждение, сомневаясь в своем праве на это утешение. — Ты все ещё так же сильно любишь меня? — Прошептала она, голос полный неверия и жажды услышать «да». Улыбка Хюррем была печальной, но бесконечно нежной. Она наклонилась, их лбы соприкоснулись. — Я люблю тебя ещё сильнее, чем тогда. Потому что мы — это мы. Наша любовь — это единственное настоящее, что есть в этих стенах. Она сильнее его гнева, сильнее страха, сильнее любого стыда. Я люблю тебя, Махидевран. Больше жизни. Больше самой себя. — Она поцеловала её — долго, глубоко, нежно. Это был поцелуй не страсти в этот момент, а поцелуй-клятва.              Махидевран ответила на поцелуй, цепляясь за него как утопающий за соломинку, вкладывая в него всю свою боль и надежду.       И в этот самый миг, когда их губы соприкоснулись, когда слова любви ещё висели в воздухе, дверь в покои тихо, но решительно распахнулась.       На пороге стояла Валиде. Она опиралась на трость, но держалась прямо. Её лицо, обычно выражающее усталость или нежность, было каменным. Бледность от болезни сменилась опасным, сдержанным гневом. Глаза, острые как кинжалы, впились в двух женщин, замерших в объятиях на краю кровати. Она видела все: слезы на лице Махидевран, синяк, который пыталась скрыть мазь, перевязанное запястье, их близость, их поцелуй. Она слышала слова любви, клятвы, отрицание Сулеймана. Тишина повисла густая, как смола. Даже воздух казался тяжелым. Валиде не кричала. Не ругалась. Её голос, когда она наконец заговорила, был низким, ровным, но каждый звук в нем был как удар молота по наковальне: — Вы обе… Идите в мои покои. Сейчас же.       Она не добавила «пожалуйста». Не назвала их по именам. Просто бросила приказ, холодный и не терпящий возражений. Её взгляд, полный невыносимого разочарования, отвращения и ледяной ярости, скользнул с одной на другую, словно ставя на них клеймо. Затем она развернулась, не дожидаясь ответа, и медленно, опираясь на трость, пошла по коридору, оставив дверь открытой — немой приказ следовать.       В покоях воцарилась гробовая тишина. Хюррем и Махидевран все еще сидели, прижавшись друг к другу, но теперь их объятия были не утешением, а жестом обреченных. Весь хрупкий мир, который они выстроили за годы, рухнул в одно мгновение. Страх, холодный и парализующий, сменил стыд и боль. Валиде знала. Все. И теперь она звала их на суд, из которого не могло быть милосердия. Их любовь, их тайна, их жизнь — все висело на волоске. Они поднялись, не глядя друг на друга, их руки инстинктивно сплелись в смертельном страхе. Шаг за шагом, как на плаху, они пошли навстречу гневу Валиде, зная, что за этой дверью может начаться их конец.