Береги(сь) меня

***

      Тяжелые портьеры в покоях Валиде были задернуты, погружая комнату в полумрак, нарушаемый лишь трепетным светом нескольких масляных ламп. Воздух был густым от запаха лекарственных трав и подавленных эмоций. Хюррем и Махидевран вошли, как приговоренные. Они остановились перед низким диваном, на котором, словно высеченная из мрамора скорби, восседала Валиде. Спина её была неестественно прямой, руки с белыми костяшками судорожно сжимали ручки кресла. Они опустили головы, не смея поднять глаз. Тишина висела давящим саваном.       Когда заговорила Валиде, её голос был низким, вибрирующим от сдержанной ярости, каждое слово падало как камень: — Хюррем, Махидевран… — Начала она говорить. — Я видела, я слышала. Под кровом этого дворца, где каждая стена помнит славных предков моего сына, под сенью династии, которой вы обязаны всем… Вы осмелились на это?!       Обе девушки дрогнули от последнего слова на котором Валиде сорвалась на крик. — Это — плевок в лицо Аллаху! Поругание всех законов, всех традиций! Вы — жены падишаха! Матери его наследников! Одна — Хасеки Султан, другая — султанша! И вы… вы… — Голос её сорвался на мгновение, не в силах выговорить слово. — Вы предали его доверие! Предали саму суть того, что значит быть женщиной в этом доме! Вы превратили священное место гарема в вертеп вашего разврата!       Она остановилась на пару мгновений, глубоко дыша, чтобы не начать кричать на них так, что услышал бы весь гарем. — Каждая ваша ласка, каждое ваше слово любви — это нож в спину Сулеймана! Моему сыну! Повелителю правоверных! Вы думали только о своих… извращенных утехах, забыв о долге, о чести, о будущем детей, которое поставлено под удар вашим безумием! — Она ударила кулаком по подлокотнику. –Это недопустимо! Так нельзя!       Речь Валиде, полная праведного гнева и ужаса перед нарушением вековых устоев, казалось, должна была завершиться страшным приговором. На фоне этой яростной тирады голос Хюррем прозвучал тихо, но с ледяной четкостью. Она подняла голову. В её глазах не было страха, лишь глубокая усталость и готовая к удару решимость: — Вы прикажете нас казнить, Валиде?       Эти слова повисли в воздухе, как гром среди ясного неба. Валиде буквально опешила. Её рот приоткрылся, глаза расширились от шока и… чего-то еще. От непонимания, как можно было подумать такое? От ужаса перед самой мыслью? От осознания, что Хюррем видит в ней не просто разгневанную свекровь, но и потенциальную палачницу? — Конечно нет! — Вырвалось у Валиде, но уже не с прежней яростью. Голос её стал тише, хриплее, в нем появились ноты изнеможения и глубочайшей обиды. — Ох, Аллах… Как вы могли подумать что я способна на такое?! — Она сжала переносицу, как будто пытаясь сдержать головную боль. — Я зла на вас… Аллахом клянусь, я разгневана как никогда! Вы обманули мое доверие, вы осквернили все, во что я верю. Но… — Она замолчала, ища слова. — Но я все же… уважаю и понимаю вас. Обеих. Хюррем — за ум, за силу, за то, как ты держишь гарем. Махидевран — за преданность, за твою выносливость. — Это признание далось ей тяжело, но оно было искренним. Гнев ещё тлел в её глазах, но его пламя уже не пылало так ярко.       Пальцы Валиде разжали переносицу. Она посмотрела на них уже не с ненавистью, а с тяжелым, усталым пониманием. Голос стал почти шепотом, утратив обвинительный тон: — Я не слепая. И не глупая. Я видела… как он обращается с вами. Сулейман… мой сын… — В её голосе прозвучала боль за него и за них одновременно. — Я видела страх в ваших глазах, пустоту после его… визитов. Я знаю, что жизнь рядом с Падишахом — не всегда дар, но и крест. — Она вздохнула, глубоко и устало. — Вы нашли друг в друге… утешение. Отдушину от страданий, которые он вам причиняет. Я… понимаю это. Понимаю, что в этом аду вы искали хоть каплю тепла, хоть проблеск человечности.       Она замолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла на них взгляд, полный невероятной серьезности и предостережения: — Но слушайте меня внимательно. И запомните навсегда. — Она подчеркнула каждое слово. — Пусть ваша… любовь останется заперта глубже самых темных подземелий Топкапы. Пусть о ней не узнает никто. Ни слух, ни взгляд посторонний не должны коснуться этой тайны. Никогда. Ни единым словом, ни единым жестом, ни единым вздохом не выдавайте себя снова. Поклянитесь мне в этом молчанием.       Она не ждала ответа. Её взгляд, переведенный с одной на другую, был красноречивее любых клятв. В нем было: «Вы поняли? Цена вашей жизни, жизней ваших детей — эта тайна.» — Идите. — Заключила она, опуская руку в немом жесте отпущения и усталости. — Идите. И пусть Аллах простит вас… и меня за то, что я позволила этому случиться.       Хюррем и Махидевран не поклонились. Не сказали ни слова. Они просто повернулись и вышли, их шаги бесшумны по толстому ковру. Дверь закрылась за ними. Валиде осталась одна в полумраке. Её прямая спина вдруг согнулась, как под невыносимой тяжестью. Она закрыла лицо руками. В тишине комнаты прозвучал тихий, надломленный стон — смесь невыплаканного гнева, горького понимания, усталости от бремени знания и немой мольбы о том, чтобы эта тайна действительно умерла в стенах этих покоев. Она спасла их жизни сегодня, но ценой стала ещё одна трещина в её собственном сердце и вечное бремя молчания. Мир дворца был спасен от скандала, но его тени стали еще гуще.