Береги(сь) меня

***

      Карету Шах Султан встречал гул приветствий евнухов и служанок. Факелы, зажженные раньше обычного, отбрасывали пляшущие тени на резные стены Топкапы. Сама Шах выпорхнула, как райская птица, в платье из парчи цвета спелого граната, отороченном соболиным мехом. Её смех, чистый и громкий, разносился по мраморным галереям, нарушая привычную, натянутую тишину гарема. В покоях Хафсы Валиде Султан царил редкий шум. Мать, обычно сдержанная и величавая, забыла о церемониях — она крепко обняла дочь, вдыхая знакомый аромат её духов и слезы радости блестели на её ресницах. — Дочь моя, свет очей моих! Как долго тебя не было! — Её голос дрожал от искреннего чувства.       Шах целовала руки матери, щедро осыпая её новостями из Манисы — смешными историями о детях, описаниями садов, намеками на успехи Лютфи-паши, тщательно избегая тем, которые могли бы вызвать гнев Сулеймана. Хюррем вошла с улыбкой, сияющей, как драгоценности в её короне. Она обняла Шах Султан, её голос звучал теплым медом: — Госпожа! Вы сияете словно солнце! Как ваши дети?       Но Шах, знавшая Хюррем с юности, заметила мельчайшие детали: слишком тщательно уложенные пряди волос, скрывающие висок, легчайший слой пудры на шее, неестественная яркость румян на обычно бледных щеках. Её объятия были крепкими, но в них чувствовалась дрожь напряжения.       Махидевран появилась позже. Она была безупречно одета в серебристо-голубое, но её красота казалась холодной и отстраненной. Она сделала глубокий, формальный поклон Шах: — Добро пожаловать, Шах Султан. Надеюсь, ваша дорога была благополучной. — Её голос был ровным, как гладь замерзшего озера. Она не подошла для объятий, её взгляд скользнул по Шах и тут же устремился куда-то в пространство за её плечом. Шах почувствовала ледяное дуновение и ответила сдержанной любезностью, отметив глубокие тени под глазами Махидевран и странную скованность в её движениях, будто каждое действие причиняло боль.       Сулейман принял сестру в Диване. Он восседал на троне, и даже его короткая улыбка не согрела каменного лица. — Сестра. Ты совмем забыла что такое сдержанность в Манисе? — Прозвучало не как шутка, а как констатация. Он выслушал её поздравления, к долгожданной победе, которую сам же и одержал, кивком, его пальцы барабанили по ручке трона. Когда Шах попыталась оживить разговор новостями, он прервал её: — Семейные дела — за семейным столом. — Его взгляд, скользнувший на Хюррем, стоявшую чуть позади, был краток, но Шах уловила в нем что-то пугающее — холодную оценку, как перед наказанием.       Стол в личных покоях Сулеймана был шедевром изобилия. Расшитая золотом скатерть из дамасского шелка, тяжелая посуда из китайского фарфора и венецианского стекла. В центре — огромное блюдо с жареным ягненком, украшенным золотой фольгой и гранатами. Рядом — горки пилавов с фисташками и шафраном, нежные долма в виноградных листьях, сочные кебабы, десятки пиал с соленьями и соусами. Воздух был густ от ароматов корицы, кардамона, жареного мяса и дорогих благовоний, курившихся в изящных курильницах. Музыканты в нише играли томную мелодию на уде и кануне, но звуки казались приглушенными, далекими. Сулейман во главе стола — неприступный монумент. Справа от него — Хюррем, место фаворитки. Слева — Хафса Валиде Султан. Шах сидела рядом с матерью. Махидевран — напротив Хюррем, но заметно дальше от Сулеймана, рядом с Шах, что лишь подчеркивало её пониженный статус. Евнухи в белоснежных кафтанах молчаливо обслуживали стол. Рядом с Хюррем сидела Хатидже Султан в темно-синем платье, простом, не праздничном. Чуть подаль сидели все дети: Мехмед, Михримах, Селим, Мустафа и Осман. Хюррем искусно направляла разговор на безопасные темы: восхищалась нарядом Шах, расспрашивала о садах Манисы, рассказывала шутку о глупом придворном поэте. Её смех был тихим, не слишком частым. Ей очень не хотелось, чтобы сегодняшнее застолье вновь обернулось ссорой.       Её руки были в постоянном движении: поправляли салфетку, подносили Сулейману кубок с шербетом, её пальцы слегка касались его руки — жест, полный и страха, и привычной расчетливости, отламывали кусочек хлеба.       Когда Сулейман что-то сухо произносил, её взгляд мгновенно обращался к нему, полный показного внимания, но в глубине — острая настороженность дикого зверя. Один раз, когда он резко положил нож на тарелку, она едва заметно вздрогнула всем телом. Её глаза, когда она думала, что Сулейман не смотрит, постоянно искали Махидевран. Быстрый, тревожный взгляд: «Ты как?» Ответом был лишь опущенный взгляд Махидевран или едва заметный отрицательный кивок: «Плохо. Молчи.» Она почти не притрагивалась к еде. Ене вилка лишь ворошила пилав на тарелке. Стакан с гранатовым шербетом, красным, как запекшаяся кровь, стоял нетронутым. Её поза была идеально прямой, но неестественно скованной. Когда она поднимала руку, чтобы поправить шаль, движение было медленным, осторожным, будто каждое усилие причиняло боль. Шах заметила, как она чуть поморщилась. На вопросы Шах о здоровье, о погоде в Стамбуле, она отвечала односложно: «Спасибо, госпожа.», «Да, осень.» Её голос был лишен интонаций. Её улыбка, когда Сулейман бросил в её сторону реплику, была ледяной маской.       Её взгляд был прикован к узору на скатерти или к окну, за которым темнел сад. Лишь изредка он поднимался и на долю секунды останавливался на Хюррем. В этом взгляде не было прежней ненависти. Там были боль, страх, усталость до глубины души и… что-то неуловимо теплое, запретное — мгновенная вспышка, которую тут же гасил страх. Когда Хюррем, передавая блюдо с фруктами, случайно коснулась тыльной стороны её ладони, Махидевран резко дернула руку назад, как от огня, и глубоко вдохнула, сжимая салфетку так, что костяшки пальцев побелели. Шах это видела.       Он ел медленно, тщательно пережевывая. Каждое его движение — от разрезания мяса до поднесения кубка ко рту — было исполнено холодного достоинства и невероятной, подавляющей власти.       Он изредка вставлял в разговор короткие, безапелляционные фразы, которые мгновенно гасили оживление: «Пустые разговоры.», «В гареме должно быть тише.», «Женщины говорят слишком много.»       Его взгляд был тяжелым и всевидящим. Он скользил по лицам женщин, задерживаясь на Хюррем дольше всего — изучающе, оценивающе, как хозяин смотрит на непокорного, но ценного коня. Взгляд на Махидевран был быстрым и полным презрительного равнодушия. Когда Шах, стараясь разрядить обстановку, завела речь о новом саде в Манисе, Сулейман перебил ее, обратившись к Хюррем: — А ты, Хюррем, почему молчишь? Или тебе нечего сказать о садах, которые ты больше не видишь? — Вопрос прозвучал как удар хлыстом. Хюррем побледнела, но мгновенно нашлась: — Мои сады, Повелитель, там, где Ваша милость. А воспоминания цветут везде. Ответ был изящен, но напряжение за столом стало невыносимым.