Береги(сь) меня

***

      Вечерний свет, тусклый и меланхоличный, просачивался сквозь решетчатые окна. Воздух был тяжел от аромата ладана Хюррем велела его зажечь для очищения и легкой пыли. Роскошь покоев — шелковые подушки, персидские ковры, золотые безделушки — казалась призрачной, ненужной. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в мангале. Хюррем сидела не на своем привычном диване власти, а на низком табурете у окна. Её поза была сгорбленной, непривычно сломленной. Она смотрела не на закат, а куда-то внутрь себя, обернувшись в простую шерстяную шаль поверх богатого кафтана. Следы слез высохли на щеках, но глаза были красными, опухшими, полными немой тоски и страха. В руках она бесцельно перебирала четки, пальцы дрожали. Мысли были там, за закрытыми дверями покоев Валиде, с каждым часом вселяя больший ужас.       Дверь тихо приоткрылась. В проеме стояли Михримах и шехзаде Мехмед. Их детские лица, обычно озаренные любопытством или шалостью, были серьезны и напуганы. Они почувствовали гнетущую тишину, увидели непривычный облик матери. — Матушка? — Её голосок, обычно звонкий, был шепотом. Она прижалась к коленям Хюррем, как испуганный птенец, большие глаза смотрели снизу вверх, ловя материнский взгляд. — Ты плакала? Тебе больно? Почему ты так грустная? — Её маленькая рука потянулась к щеке Хюррем.       Мехмед подошел медленнее, с достоинством, уже пытаясь копировать взрослую сдержанность, но страх читался в его широко открытых глазах. Он остановился рядом, молча наблюдая. Его взгляд упал на забытые четки в руке матери — знак тревоги, которую он редко видел. — Матушка, что случилось? — С тревожностью в голосе спросил он.       Хюррем вздрогнула, словно вернувшись из далеких мрачных мыслей. Она обняла Михримах, прижала к себе, как к последнему якорю в бушующем море. Её голос, когда она заговорила, был хриплым, непривычно тихим и лишенным обычной силы. — Дети мои, дорогие… — Она провела рукой по волосам Михримах, потом посмотрела на Мехмеда, приглашая его тоже приблизиться. — Сегодня… сегодня случилось страшное. — Она сделала паузу, глотая ком в горле. Как объяснить детям тень смерти? Как рассказать о слабости того, кто казался незыблемой скалой? — Ваша бабушка… Валиде Султан… — Голос Хюррем дрогнул. — Она… ей стало очень плохо. В саду. Она упала… и не просыпается. — Она не смогла произнести слова «умерла» или «может умереть», но ужас в её глазах говорил сам за себя.       Слезы снова навернулись на глаза, она быстро их смахнула тыльной стороной ладони, стараясь не напугать детей еще больше.       Личико Михримах исказилось от горя. Губы задрожали, глаза мгновенно наполнились слезами. — Бабушка? Нет! Она не может! — Она зарылась лицом в колени Хюррем, её тонкие плечики затряслись от тихих рыданий. — Она обещала научить меня новому узору! Обещала! Она проснется? Правда? — В её голосе звучала чистая, детская мольба о чуде.       Шехзаде Мехмед замер на месте. Его лицо побелело, как мрамор. Он сжал маленькие кулачки, стараясь сохранить контроль, как подобает шехзаде. Но его нижняя губа предательски дрожала. Он подошел ближе и осторожно положил руку на плечо матери — жест утешения и опоры, неожиданно взрослый. — Лекари… они могут ей помочь? Отец… отец приказал им сделать все? — В его вопросе звучала наивная вера во всемогущество Сулеймана и врачей. Но в глубине глаз читался страх перед неведомым — смертью. — Мы… мы можем пойти к ней? Просто постоять рядом? Может быть, она услышит нас? — Его голос был тихим, но полным решимости. Хюррем посмотрела на своих детей — таких хрупких, таких напуганных, таких любящих. В их глазах она увидела отражение собственного страха, но и искру надежды, которую она уже почти потеряла. — Да, мои хорошие. — Прошептала она, собирая остатки сил. Она притянула Мехмеда к себе, обняла обоих. — Мы пойдем. Тихо-тихо, без шума. Посидим рядом с дверью. Помолимся. Бабушка должна знать, что мы с ней. Что мы её любим. — Она встала, все еще держа Михримах за руку. Её движения были медленными, будто она несла непомерную тяжесть. — Но помните. — Её голос стал чуть тверже, в нем зазвучали отголоски привычной воли. — Мы должны быть сильными. Для Валиде.       Михримах, все еще всхлипывая, крепко сжала руку матери. Мехмед выпрямил плечи, принимая на себя роль маленького защитника. Они вышли из покоев — не как шаловливые принц и принцесса, а как двое детей, впервые столкнувшихся с жестокой реальностью взрослого мира, идущие навстречу тишине, пахнущей лекарствами и страхом, где за дверью лежала женщина, державшая на своих плечах весь их хрупкий мир. А Хюррем шла между ними, её сердце разрывалось между материнской болью за детей, страхом за Валиде и ледяным предчувствием политического шторма, который грянет после. Осенние сумерки сгущались, предвещая долгую, тревожную ночь.