Береги(сь) меня

***

      Тишина в покоях Валиде была густой, нарушаемой лишь хриплым, прерывистым дыханием, похожим на скрип старого дерева. Воздух пропитали тяжелые ароматы лечебных трав — шалфея, мяты, чего-то горького. Хюррем сидела на низком табурете у массивного ложа, её темная фигура казалась утонувшей в полумраке комнаты, освещенной лишь трепетным пламенем одной масляной лампы. Мехмед, Михримах, Селим и Мустафа были уведены служанками час назад, чтобы дать Валиде покой, чтобы не тревожить её детскими слезами. Все еще надеялись. Все еще ждали чуда. Хюррем неотрывно смотрела на бледное, восковое лицо свекрови, ловя каждый слабый вздох, каждое движение век, молясь в тишине своего измученного сердца.       И вдруг, в этой гнетущей тишине, послышалось нечто большее, чем хрип. Слабый, царапающий горло звук, едва различимый, но несущий имя: — Хюррем…       Она вздрогнула, как от удара. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Она наклонилась так низко, что её дыхание смешалось с едва уловимым дыханием Валиде. И увидела: мутные, запавшие глаза медленно, с невероятным усилием, открылись. В них не было ясности, лишь туманная дымка, но в глубине — слабый огонек осознания. — Валиде? Матушка?! — Вырвалось у неё, голос сорвался на шепот, полный невероятной надежды и ужаса. Она схватила иссохшую, холодную руку Валиде, прижала её к своей щеке, к губам, пытаясь согреть своим теплом. — Вы слышите меня? Аллах милостив! Вы с нами! Лекаря! Быстрее! — Она рванулась к двери, но пальцы Валиде, слабые как травинки, вдруг сжали её руку с неожиданной силой отчаяния. Удержали. Кричать не было нужды — служанки ждали за дверью, но этот жест говорил: не уходи. Валиде с трудом сфокусировала взгляд на лице невестки. Губы, потрескавшиеся и бескровные, задрожали. Голос, когда он наконец пробился наружу, был шелестом сухих листьев под ногами, едва слышным, но невероятно четким в своей уставшей ясности: — Хюррем… Дитя мое… — Начало было мягким, почти нежным, но тут же сменилось настойчивой, жгучей тревогой. Каждое слово требовало нечеловеческих усилий, вырывалось с хрипом. — Дети… Береги моих внучат. Кровь османов… — Глубокая, болезненная пауза, вдох, похожий на стон. — Тайну вашу с Махидевран, любовь… Храни, как клялась… Никто не должен знать…       Хюррем кивала, слезы текли по её лицу беззвучными ручьями, оставляя темные дорожки на бархате её одежды. Она прижимала руку Валиде к губам, целуя каждую морщинку, каждую выступающую косточку. — Клянусь, матушка. Клянусь жизнью Мехмеда, Михримах, Селима, Мустафы. Клянусь Аллахом. Я сохраню их. Сохраню тайну. Как гранит. — Её голос дрожал, но был тверд в обещании.       Речь Валиде потекла дальше, медленно, прерывисто, но с потрясающей глубиной уходящей души: — Я всегда уважала тебя, Хюррем… — В мутных глазах вспыхнул слабый, теплый свет. — Сильная, умная… Как скала посреди бури… — Губы тронула тень улыбки. — Любила как дочь… Самую родную… Сердцем… — Это признание, вырванное у самой смерти, было как удар ножом и бальзам одновременно. Хюррем поняла окончательно: это не пробуждение, это прощание. Последний дар. — Прости меня, дочь… — Голос Валиде стал тише, в нем зазвучала неподдельная, щемящая скорбь. — За строгость… За холод… Иногда за то, что не понимала сразу… — Матушка, нет! — Хюррем зарыдала, прижимаясь лбом к её руке. — Не просите прощения! Вы были опорой, стали мне второй матерью! Не уходите! Посмотрите, дети вернутся, они ждут вас! Держитесь! — Но она чувствовала, как под её ладонью слабеет едва ощутимый пульс, как холод проникает все глубже в руку Валиде. Жизнь утекала, как песок.       Валиде слабо улыбнулась той тенью улыбки. — Гарем, порядок… Держи крепко… — Глаза её начали терять фокус, снова заволакиваться пеленой. — Сулейман… Он раненый зверь… Но он сын мой… — Последние слова были едва ли не мысленными, выдохнутыми на пределе сил. — Люби детей… Храни… тайну… Будь счастлива, моя дорогая… — Имя Махидевран осталось неназванным, но витало в воздухе между словами о тайне и счастье. Шепот стих. Последний выдох, тихий, как дуновение, смешался с запахом трав и воска.       Рука в руке Хюррем внезапно стала безмерно тяжелой и окончательно холодной. Хриплое дыхание сменилось… ничем. Глухой, всепоглощающей тишиной. Хюррем замерла, не веря. Она смотрела на лицо Валиде. Мягкие морщины, казалось, разгладились, ушла боль, осталось лишь странное, отрешенное спокойствие. Но дыхания не было. Ни малейшего движения груди.       Осознание ударило с невероятной силой. Словно огромный колокол пробил прямо в её сердце. Тело Хюррем содрогнулось от беззвучного, внутреннего взрыва горя. Потом рыдания вырвались наружу — не женственные всхлипы, а глубокие, раздирающие душу, животные звуки утраты. Она припала к постели, к бездыханному телу женщины, которая была её судьей, её невольной сообщницей, её строгой наставницей и, в эти последние мгновения, признавшей её дочерью. Слезы текли рекой, смачивая дорогое покрывало. Она целовала холодную руку, шептала сквозь спазмы: — Матушка… Простите… Простите нас… Не уходите… Как же нам без вас… — Она оплакивала не только Валиде, но и мать, рухнувшую надежду, конец защиты, уход последнего человека во дворце, кто знал и все же… любил.       Когда первая, самая страшная волна горя немного отхлынула, оставив ледяную пустоту, Хюррем медленно подняла голову. Лицо было опухшим, искаженным страданием, глаза красными и опустошенными. Но глубоко внутри, сквозь боль, пробивался стальной стержень. Она была Хасеки Султан. И у неё был долг. Она встала, ноги едва держали её. Подошла к двери, открыла её. Стоявшие за ней главная калфа Дайе Хатун и старый, верный евнух Сюмбюль-ага увидели её лицо и поняли. Без слов.       Голос её звучал хрипло, прерывисто от слез, но не дрогнул в главном. Она смотрела не на них, а куда-то в пространство за их спинами. — Валиде Султан… Возвратила душу Создателю. Приготовьте все. Сообщите… Повелителю. И детям. Пусть все будет… с достоинством, подобающим Матери Султана. — Она сделала шаг назад, давая им войти.       Слуги с благоговейным ужасом и слезами на глазах молча окружили ложе. Хюррем стояла у стены, наблюдая, как они начинают посмертный уход. Её спина была прямой, плечи расправлены — неприступная скала перед лицом горя. Маска власти уже скрывала бездну отчаяния внутри.       Она не пошла к Сулейману. Не пошла к детям. Она двинулась по знакомым, внезапно чужим коридорам, как сомнамбула. Открыла дверь в покои Махидевран. Там, спиной к двери, у окна, залитого лунным светом, стояла её тихая гавань, её боль, её соратница. Махидевран услышала шаги, обернулась. На её лице читались тревога, бессонница, немой вопрос. Она увидела лицо Хюррем — опустошенное, заплаканное, невыразимо старое в лунном свете. Увидела пустоту в глазах, которую не могла скрыть даже железная воля Хасеки.       Хюррем остановилась посреди комнаты. Она смотрела на Махидевран, но словно не видел её. Видела только бледное лицо на подушках, слышала последний шепот. Губы её дрогнули. Она открыла рот, пытаясь сказать что-то, объяснить, но из горла вырвался только сдавленный, надломленный звук, вместившее в себя целую вселенную боли, благодарности и невосполнимой потери: — Валиде… Мамы… Её больше нет…       Больше не было нужды ни в чем. Махидевран поняла все. Её собственные глаза мгновенно наполнились слезами. Она не спросила, не вскрикнула. Она просто открыла объятия — широко, как врата последнего прибежища. Хюррем шагнула в них, как в пропасть. И две женщины, связанные любовью, страшной тайной и теперь — общей, сокрушительной утратой, молча сомкнулись в объятии посреди тихой комнаты. Их тела содрогались от беззвучных рыданий, слезы текли по щекам, смешиваясь воедино. Они плакали о Матери. О Защитнице. О Хранительнице их грешного счастья. О той, кто в конце все поняла, простила и благословила их на тайну. Они плакали о конце эпохи и о грозовой тишине, наступившей во дворце, потерявшем свое сердце. В комнате не было слов, только шелест тканей, прерывистое дыхание и безмолвный диалог двух душ, слившихся в едином горе под холодным светом луны.