Береги(сь) меня

***

      В кабинете Хюррем Султан царила не ледяная пустота, а скупое, экономное тепло. В камине ровно, но без излишеств, горели несколько поленьев хорошей дубовой древесины — запас, строго рассчитанный на вечер. Пламя рисовало ровные, почти сонные тени на стенах, где влажный холод все же пробирался сквозь толщу камня, оставляя легкий иней в дальних углах окон. Воздух был наполнен запахом воска, старых фолиантов, сладковатого дыма дуба и морской сырости, доносившейся с Босфора. Хюррем сидела за массивным столом из темного ореха, поверх бархатного платья был накинут толстый шерстяной плед в османских узорах. Лицо её, освещенное мягким светом серебряной масляной лампы, было сосредоточенным, с легкой усталостью у глаз. Перо скользило по дорогому пергаменту:

«Мой дорогой лев, Мехмед, свет очей моих…

Пишу тебе из Стамбула, окутанного влажным дыханием зимы. Здесь царит глубокая январская стужа, пробирающаяся под одежды и в кости. Дворец вздыхает– в коридорах гуляют сквозняки, шелестят гобеленами, а в дальних покоях служанки кутаются в шерстяные платки поверх платьев.

Знаю, в Манисе ты учишься мудрости правления, и климат там мягче. Сулейман здесь, занят делами Империи по горло. Казна напряжена войной на востоке, и топливо, как и многое, распределяется скупо, по строгому расчету.

Я погружена в цифры отчетов о зерне для города, о теплой одежде для солдатских семей, о поддержании хотя бы малого тепла в банях для бедняков. Иногда эта бесконечная экономия тепла и хлеба кажется тяжелее самой лютой стужи…

      Она отложила перо, чтобы согреть озябшие пальцы над каминным экраном. Три осторожных стука — условный знак — прозвучали в дверь. — Войди, Махидевран. — Голос Хюррем звучал тепло, с легкой усталостью.       Дверь открылась, пропуская Махидевран. Она была в плотном бархатном халате цвета спелой сливы, подпоясанном золотым шнуром, поверх — накидка из стриженого бархата на лисьем воротнике. Лицо её было оживлено легким румянцем от перехода по прохладным коридорам. — Хюррем! — Она вздохнула, направляясь к камину и протягивая изящные руки к огню. — Аллах, какой холод! Мрамор под ногами как полированный лед. Даже в моих покоях без камина невозможно находится, словно на улице! — Она сбросила накидку на резную скамью, открыв теплый халат. — Шах сегодня жаловалась Султану на холод, он сказал «Все вопросы к Хюррем, она же гаремом правит».       Хюррем жестом пригласила её сесть на глубокий кожаный пуф у камина, сама подвинула к ней маленький столик с дымящимся кувшином шербета из сухофруктов и меда. — Грейся, моя дорогая. Что тревожит? — Её взгляд, острый и проницательный, сразу уловил озабоченность в глазах подруги.       Махидевран с благодарностью приняла теплую чашку, обхватив её ладонями. — Кражи, Хюррем. Не драгоценности, нет… Дрова. Уголь. Даже сухие поленья из декоративных корзин! — Она говорила с досадой. — Вчера из кладовки у кухни прислуги пропал почти весь запас брикетированного угля на неделю! Фатима в слезах — нечем топить печи для утренних лепешек и шербета. Девушки в дортуаре дрожат под тонкими одеялами, жалуются. А сегодня… — Она понизила голос, наклонившись. — Нашла пустой, запыленный мешок из-под того самого угля… припрятанный за ширмой в коридоре, ведущем к покоям Шах Султан. Случайность? Не думаю. Слишком уж вовремя она жаловалась Султану на холод.       Хюррем отпила шербет. Её взгляд стал жестче. — Шах… Она как паук в центре паутины. Нужда и неудобство делают людей послушными орудиями в руках тех, кто сулит тепло и покой. — Она положила руку на руку Махидевран. Прикосновение было теплым, твердым, ободряющим. — Надо усилить стражу у складов. И… устроить внезапную ревизию покоев. Всех. Под благовидным предлогом — проверка на наличие сырости и плесени, угрожающей здоровью. Сырость ведь тоже враг в такую погоду. — Смело. — Тихо сказала Махидевран, но в её глазах вспыхнула решимость. — Шах взвоет о нарушении султанского покоя.       Хатидже тут же одобрит её затею и они вместе завоют. — Пусть воют. — Ответила Хюррем спокойно, но в глубине глаз горели угли непоколебимой воли. — Лучше их недовольство, чем дрожащие от холода служанки. Найди верных. Фериде, Сюмбюля-агу… Тех, кто не дрогнет перед Шах. Ревизия — завтра на рассвете. Без предупреждения.       Махидевран кивнула, чувствуя тяжесть поручения и странное облегчение от совместного действия. Её взгляд скользнул к письму. — Мехмеду пишешь? Передай что все дома держатся стойко. Что Мустафа два дня подряд обыгрывает учителя в шахматы и шлет брату вызов. Что Михримах выткала ему пояс с узором для удачи.       В это же время, в небольшой, уютно обставленной приемной возле библиотеки, где небольшой медный мангал с тлеющими углями боролся с холодом Нилюфер сидела на низких шелковых подушках. Она была укутана в нежную кашемировую шаль цвета персидской сирени. Перед ней возвышалась изящная деревянная ширма с тончайшей резьбой. За ширмой — благородный силуэт Энеса-паши. На низком столике между ними дымились две фарфоровые пиалы с горячим гранатовым шербетом, благоухающим гвоздикой и корицей, и стояла тарелочка с засахаренными лепестками роз и фисташками. — …и представьте, госпожа Нилюфер. — Голос Энеса-паши, обычно сдержанный, звучал тепло, с мягкими интонациями и искоркой юмора. — Этот почтенный кади из Бурсы настаивал, что узор на мраморной плите для медресе должен повторять в точности прожилки на листе платана у его дома! Целый час спорили о совершенстве творения Аллаха и возможностях резца! А государство ждет отчетов о снабжении войск…       Нилюфер рассмеялась. Её смех, легкий, как перезвон хрустальных бокалов, наполнил комнату теплом. — О, паша! Порой кажется, великие стройки Империи зиждутся не только на инженерных расчетах, но и на спорах о красоте прожилок на листе или оттенке глазури для изразцов! — Она поправила шаль, чувствуя, как тепло разливается по лицу не от шербета, а от его внимания. — Но вы, конечно, нашли золотую середину? Вы же умеете найти гармонию между волей заказчика и возможностями мастера. — Нашел. — Его голос стал тише, задушевнее. — Помог… вслушивание. Он говорил о том платане с такой любовью, как о старом друге. И я вспомнил, как вы в прошлую встречу говорили о новой вышивке вашей племянницы… С такой искренней гордостью и теплотой в голосе. — Он сделал паузу. За ширмой слышалось, как он аккуратно поставил пиалу. — Ваш голос, госпожа Нилюфер… Он сегодня звучит особенно… умиротворяюще. В этой вечной суете дворца, как тихая мелодия среди шума.       Нилюфер смущенно опустила глаза, но улыбка не сходила с её губ. Пальцы непроизвольно теребили бахрому шали. — Вы льстите мне, паша. — Она промолвила, но в голосе не было упрека, лишь легкое, приятное смущение. — Нет, госпожа. — Его голос прозвучал ближе, искренне. Казалось, он чуть наклонился к ширме. — Это правда сердца. Порой я ловлю себя на том, что с нетерпением жду наших встреч не только ради обсуждения плит или балок. Но чтобы услышать этот голос. Увидеть очертание вашей руки, скользящей по узору резьбы… — Он запнулся, словно осознав смелость слов. — Прошу прощения. Я, кажется, забыл о должной дистанции. — Не просите. — Нилюфер подняла глаза, будто пытаясь разглядеть его сквозь узоры. — Не просите, я… я тоже ценю наши беседы. Даже о прожилках на листьях. — Она чуть-чуть подвинулась ближе к ширме. — Ваши рассказы… они как глоток свежего воздуха. О мире за стенами, где есть место не только интригам, но и простой человеческой привязанности к дереву или камню…       Наступила напряженная, но сладкая тишина. Только потрескивали угольки в мангале да тикали старинные часы в углу. За ширмой Энес заговорил снова, его голос был тихим, насыщенным невысказанным чувством. — Мир был бы… светлее, госпожа Нилюфер, если бы условности не прятали солнца. Если бы я мог видеть не только тень вашей руки на резьбе, но и улыбку, что, уверен, сопровождает ваш голос…       Нилюфер затаила дыхание. Его слова повисли в воздухе — опасные, волнующие, желанные. Она медленно, почти неосознанно, протянула руку и кончиками пальцев коснулась прохладного резного дерева ширмы, как раз напротив того места, где могла быть его рука. — Паша… — Её голос был чуть слышен, но чист. — Такие слова… они опаснее дворцовых сплетен. Вы знаете это. — Знаю. — Ответил он без колебаний, его голос тоже стал тише, интимнее. — Но молчать о тепле в этой январской мерзлоте стало невыносимее. Ваш голос… он согревает лучше любого огня.       Они замолчали. Тепло от шербета уходило, но между ними, сквозь ажурные дырочки в дереве, тянулись незримые нити тепла и понимания, сильнее зимнего ненастья. Внезапно где-то рядом громко хлопнула дверь, и голоса стражников пронеслись по коридору. Они вздрогнули, словно очнувшись от сна. Время уединения истекло. Но слова, сказанные за резной преградой, остались в воздухе, как обещание чего-то большего, чем переговоры о камне и дереве. Зима во дворце была долгой, но в этой прохладной приемной только что родилось маленькое, хрупкое, но настоящее лето.