Береги(сь) меня

***

      Хюррем и Махидевран сидели на закрытом балконе покоев Хюррем, укутанные в шерстяные пледы. Перед ними на низком столике дымились чашки гранатового шербета. Они говорили тихо, о делах гарема, о детях, о нарастающей тревоге вокруг Махидевран, чья бледность и усталость не уходили. Внезапный стук в дверь заставил их вздрогнуть. Вошедшая служанка, опустив глаза, произнесла почти шепотом: — Хюррем Султан, Махидевран Султан. Повелитель требует вашего немедленного присутствия. В его кабинете.       Ледяной ужас сковал обеих. Взгляд их встретился — полный немого вопроса и тревоги. Что случилось? Сестры нажаловались? Непорядок в гареме? Или же… Он все узнал? Махидевран непроизвольно сжала руку Хюррем. Та кивнула, лицо стало непроницаемой маской Хасеки. — Идем. — Сказала Хюррем ровным, но лишенным тепла голосом.       Они шли быстро, молча, по холодным, эхом гулким коридорам. Каждая тень казалась угрозой. Подойдя к массивным дверям кабинета Сулеймана, охраняемым двумя неподвижными, как статуи, стражниками, Хюррем сделала шаг вперед. — Повелитель вызвал нас. — Заявила она четко.       Старший из стражников изумленно подняв брови, склонился в почтительном, но недоуменном поклоне: — Госпожа, повелитель отбыл в Диван час назад. Он не оставлял распоряжений о вашем ожидании или вызове. Его нет в покоях.       Тишина повисла тяжелым покрывалом. Хюррем и Махидевран переглянулись. В глазах обеих — не страх, а холодная ярость и понимание. Повелитель их не вызывал, это скорее всего очередная ловушка, но какая? Что им ожидать? А может, это просто недопонимание?       В это же время Михримах, вернувшись с урока каллиграфии, бесшумно вошла в покои матери. Она собиралась взять забытую книгу. И замерла на пороге. В центре комнаты, у приоткрытого шкафчика, стояла Хатидже Султан. В её руках была небольшая, но явно дорогая шкатулка из черного дерева с перламутровым узором. Михримах увидела, как Хатидже быстро, почти бросая, кладет эту шкатулку внутрь шкафа на самое видное место, поверх знакомых футляров. Затем она резко захлопнула дверцу и обернулась, явно не ожидая свидетеля. Лицо её исказилось от испуга и злобы. — Хатидже Султан? — Спросила Михримах, нарочито громко и четко, делая шаг вперед. — Что вы здесь делаете? И что это за шкатулка? — Её взгляд был прямым, испытующим, без тени детской робости. Хатидже оправилась мгновенно, натянув маску высокомерия: — Ах, Михримах! Я… я просто захожила узнать как здоровье у Махидевран… Шкатулка? Какая шкатулка? — Она беспомощно развела руками, делая вид, что не понимает. — Ты, наверное, что-то перепутала, девочка. Мне пора. — И, не дожидаясь ответа, она почти выбежала из покоев, торопливо отирая ладони о платье.       Михримах не побежала за ней. Она подошла к шкафу, открыла его.Чужая шкатулка действительно лежала сверху. Девочка осторожно открыла её. Внутри, на черном бархате, сверкало великолепное ожерелье: крупные изумруды огранки «кабошон» в обрамлении бриллиантовых подвесок. Ценность — состояние. Михримах не колеблясь взяла ожерелье, захлопнула шкатулку и спрятала её поглубже в шкаф, под платки. Само ожерелье крепко сжала в руке и быстро вышла из покоев, сердце колотилось от предчувствия подвоха.       Хюррем и Махидевран, взволнованные и гневные, возвращались обратно. В пересечении коридоров, у арочного окна, они услышали голос Хатидже. Она говорила громко, с фальшивым сочувствием, кучке замерзших служанок, разносивших уголь в маленькие жаровни: — …и не думайте, девушки, что я не понимаю ваших страданий! Сама мерзну! Но что поделать? Казна пуста на войну, а Хюррем Султан… — Она снизила голос до драматического шепота, но так, чтобы все слышали. — …она покупает новые драгоценности! Безумные траты! Вот где деньги, что могли бы пойти на уголь для ваших очагов! — Служанки переглянулись, в их глазах — недоверие, смешанное со страхом и зарождающейся злобой. Хюррем вышла из тени арки, как гневное видение. Лицо её пылало. — Лжешь, Хатидже! — Её голос гремел по камню, заставляя служанок вздрогнуть и отпрянуть. — Никаких новых драгоценностей я не заказывала! Каждая монета идет на топливо и хлеб! Ты сеешь ложь и раздор!       Хатидже фальшиво улыбнулась, разыгрывая невинность: — О, Хюррем! Не гневайся! Я же собственными глазами видела у тебя новое ожерелье из алмазов. — Она легко улыбнулась. — Но если ты так уверена в своей скромности… — Её глаза коварно блеснули. — Давай проверим твои покои прямо сейчас? На глазах у всех? Чтобы развеять сомнения этих бедных замерзших душ? — Она кивнула в сторону перепуганных служанок.       Хюррем, вспомнив ложный вызов и понимая ловушку, взвесила риск. Отказать — значит признать вину в глазах слуг. Она взглянула на Махидевран. Та едва заметно кивнула, глаза горели ясным пониманием и поддержкой. Хюррем выпрямилась. — Хорошо. Идем. — Её голос был ледяным. Толпа — Хатидже, Хюррем, Махидевран, несколько служанок — ворвалась в покои Хюррем. Хатидже сразу направилась к шкафчику, торжествующе улыбаясь. — Посмотрим, так ли скромна наша госпожа. — Она резко открыла дверцу, уверенно запустила руку внутрь и вытащила на свет черно-перламутровую шкатулку. Она раскрыла её. Пусто. Хатидже побледнела. Она лихорадочно стала шарить в шкафу, переворачивая футляры, платки. — Где?! Где же оно?! — Её голос сорвался на визг. Ожерелье исчезло.       Служанки переглянулись. На их лицах читалось разочарование, презрение к очевидной интриге. Они молча, не дожидаясь приказа, поклонились, развернулись и вышли, громко хлопнув дверью.       Хатидже, уничтоженная, с искаженным злобой лицом, бросилась к выходу. — Это… это недоразумение! — Забормотала она. — Тётя Хатидже! — Раздался звонкий, властный голос Михримах.       Она стояла в дверях другой комнаты, в вытянутой руке сверкало то самое изумрудно-бриллиантовое ожерелье. Она шагнула вперед, смотря прямо в глаза ошеломленной Хатидже, и протянула драгоценность. — В следующий раз. — Четко, громко, с достоинством взрослой султанши произнесла тринадцатилетняя девочка. — Держите свои украшения в своих покоях. — Она как бы невзначай уронила ожерелье на ковер у ног Хатидже.       Тишина повисла гулкой пеленой. Хатидже задохнулась от ярости и унижения. Лицо её побагровело. Она быстро наклонилась, схватила ожерелье, не глядя больше ни на кого, выбежала из покоев, едва не сбив с ног слугу в дверях. Дверь захлопнулась. Хюррем и Махидевран смотрели на Михримах. Лица их светились гордостью и безмерным облегчением. Хюррем первой подошла, крепко обняла дочь. — Умница моя! — Прошептала она, целуя её в макушку. — Спасла честь матери. И честь гарема.       Махидевран подошла, слабо улыбаясь. Она была вновь очень бледна, но глаза сияли. — Настоящая госпожа. — Тихо сказала она, гладя Михримах по щеке. — Достойная дочь своей матери.       Михримах скромно опустила глаза, но гордая улыбка тронула её губы. Однако радость была недолгой. Хюррем, все еще держа дочь, взглянула на Махидевран и увидела, как та внезапно схватилась за спинку кресла, глаза снова помутнели, ноги подкосились, бледность стала призрачной. Тень новой тревоги, куда более глубокой, чем интриги Хатидже, легла на лицо Хюррем. Они избежали ловушки с украшениями. Но главная опасность, та, что скрывалась за обмороками и бледностью Махидевран, только набирала силу. И времени на радость не было.