Береги(сь) меня

***

      Несколько дней спустя после тревожного открытия. Хюррем сидела в своих покоях, склонившись над отчетами управляющих её вакфами. Мороз за окном сковал все, а в камине тлели последние жалкие угольки — повелитель экономил на всем, даже на еде и тепле для гарема. Внезапно дверь резко распахнулась. Вбежал запыхавшийся гонец, весь покрытый инеем, с заиндевевшей бородой. Он протянул Хюррем маленький, помятый свиток, запечатанный личной печатью Мехмеда. — От Шехзаде Мехмеда, госпожа. Срочно! — Выдохнул он, кланяясь в пояс. Сердце Хюррем упало. Она сорвала печать. Письмо было коротким, почерк сына — обычно таким уверенным — дрожал от напряжения:

«Матушка, пишу вам с просьбой приехать. Янычары местного гарнизона взбунтовались из-за задержки жалованья и зимних тягот. Осадили дворец. У нас мало верных людей. Опасность велика. Очень нужна ваша помощь. Ваш сын Шехзаде Мехмед.»

      Хюррем вскочила, как ужаленная. Весь мир сузился до этих дрожащих строк. Её первенец, её гордость, в смертельной опасности. Все остальное — холод, усталость, тревога за Махидевран — отступило перед леденящим ужасом за сына. — Готовьте повозку! Немедленно! Мою личную охрану — всех! — Её голос, резкий и властный, разрезал ледяной воздух. — Приготовьте теплые плащи, провизию на несколько дней. Мы едем в Манису! Сейчас же!       Слуги бросились исполнять приказ. Хюррем мельком забежала в покои к Махидевран, которая лежала, бледная и измученная утренней тошнотой. — Махидевран, случилось страшное. — Быстро, сжимая её руку, зашептала Хюррем. — В санжаке Мехмеда янычары устроили мятеж, он в осаде. Я еду, сейчас. Не смей волноваться, слышишь? Думай о себе и о… — Её взгляд скользнул вниз, — …о малыше. Я вернусь как можно скорее. — Что?! Но как?! — Махидевран хотела вскочить. — Я еду с тобой! — Нет! Оставайся с детьми. Тебе нельзя сейчас ехать так далеко.       Не дав Махидевран ответить, Хюррем крепко поцеловала её в лоб и выбежала, оставив подругу в немом ужасе, разрываясь между страхом за сына и тревогой за любимую.       Наступил вечер. Буря за окнами бушевала с неистовой силой. Ветер выл, как раненый зверь, бросая тяжелые комья снега в стены и окна. Деревья скрипели и стонали. Весь дворец, казалось, дрожал под натиском стихии. Даже сквозь толстые стены доносился этот леденящий душу вой. Вдруг дверь в покои Махидевран тихо приоткрылась. На пороге стояла Михримах. Девочка, уже почти девушка, но сейчас казавшаяся совсем маленькой, была бледна. На ней была только ночная рубашка, а в руках она сжимала свое одеяло. Её огромные глаза, так похожие на глаза Хюррем, были полны стыда и страха. — Махидевран? — Прошептала она, едва слышно. — Ты… ты не спишь? Мне очень страшно. Этот ветер… он такой жуткий. И снег стучит… — Она замолчала, покраснев. В свои тринадцать она уже считала себя слишком взрослой для таких детских страхов. — Это глупо, я знаю… Просто… Можно я… посижу тут немного? Пока не утихнет? Я не помешаю?       Махидевран, которая и сама не могла уснуть — тревога за Хюррем, мчащуюся сквозь такую бурю, за Мехмеда, за будущее, за ребенка внутри — устало улыбнулась. Она откинула край своего теплого одеяла. — Конечно, моя луноликая принцесса. — Её голос был теплым и усталым. — Иди сюда под одеяло, тут теплее. И не глупо это вовсе. Буря и правда страшная сегодня. Даже мне жутко.       Михримах с облегчением кивнула и робко подошла к кровати. Она забралась под тяжелые одеяла и меха, прижавшись к Махидевран. Та обняла девочку, чувствуя, как та дрожит от холода и остатков страха. Они лежали молча, слушая вой ветра. Постепенно тепло и ощущение безопасности начали успокаивать Михримах. Её дыхание стало ровнее. Но в тишине, прерываемой только завываниями бури, прозвучал ее тихий, серьезный голос: — Махидевран? — Да, моя звездочка? — Вы… вы с моей мамой… вы любите друг друга? По-настоящему? Как… как муж и жена? Как в стихах? — Этот вопрос от тринадцатилетней дочери Хюррем был слишком неожиданным.       Махидевран замерла. Сердце её бешено заколотилось. Она не ожидала такого вопроса, тем более от Михримах, тем более сейчас. Она хотела было отшутиться или промолчать, но взгляд девочки, повернувшейся к ней в полумраке, был слишком взрослым, слишком понимающим. В нем не было детского любопытства — была потребность в правде. Махидевран глубоко вздохнула. Врать ей она не могла. Не хотела. — Да, Михримах. — Прошептала она, гладя девочку по волосам. Голос её дрожал, но был искренен. — Мы любим друг друга. Очень сильно. Уже… уже восемь лет. С тех пор, как ты была совсем маленькой. Она свет моей жизни. Как солнце.       Михримах не выглядела шокированной. Напротив, на её лице мелькнуло что-то вроде облегчения и глубокого понимания. — Я так и думала. — Тихо сказала она. — Я давно заметила, как вы смотрите друг на друга, когда думаете, что никто не видит. Как вы заботитесь друг о друге. Особенно… особенно после того, как отец… — Она не договорила, но Махидевран поняла. Михримах видела жестокость Сулеймана. — Я рада за вас. — Добавила девочка неожиданно твердо. — Мама заслуживает счастья. И ты тоже. Вы обе так много страдали. — Она помолчала, а потом её голос стал шепотом, полным серьезности. — Только пожалуйста… будьте осторожны. Очень-очень осторожны. Хатидже, Шах — они злые гадюки. И папа… он никогда не поймет.       Слезы навернулись на глаза Махидевран. Эта мудрость, эта забота от дочери, её готовность принять их любовь и защитить её… Это было невероятно трогательно и в то же время бесконечно грустно. — Спасибо тебе, моя умная, добрая девочка. — Прошептала Махидевран, прижимая Михримах крепче. — Мы постараемся быть осторожны. Ты права. — Она поцеловала макушку Михримах. — А теперь спи. Буря утихает. И твоя мама… она сильная. Она справится и поможет Мехмеду. И вернется к нам.       Михримах кивнула, зевая. Успокоенная правдой, теплом и заботой, она наконец расслабилась. Её дыхание стало глубоким и ровным. Махидевран продолжала держать её, слушая, как за окнами ветер постепенно терял свою ярость, превращаясь в унылый вой. Тревога за Хюррем, мчащуюся в кромешной тьме сквозь снежную круговерть, грызла её сердце. Тяжесть нежеланной беременности давила на душу. Но тепло маленького тела, доверившееся ей, и удивительная мудрость этого ребенка давали ей какую-то хрупкую, но настоящую опору. Они уснули в обнимку — беременная девушка и дочь её возлюбленной, словно родная — под завывание стихающей метели, в холодных покоях, полных опасностей, но на миг ставших убежищем.