Береги(сь) меня

***

      Ледяной ветер, наконец, утих, оставив после себя неестественную, звенящую тишину и горы искрящегося под луной снега. Дворец в Манисе спал, лишь редкие факелы часовых бросали тревожные блики на заснеженные стены и крыши. Хюррем, закутанная в покрытый инеем, тяжелый меховой плащ, вошла во внутренний двор резиденции сына. Её лицо, изможденное бессонной скачкой сквозь пургу, было серым от усталости, но глаза горели лихорадочным огнем тревоги. Её охрана, такие же замерзшие и измученные, осталась у ворот. Она шагнула к дверям личных покоев Мехмета, стук её сапог по замерзшему камню гулко разнесся в тишине. Слуги, разбуженные неожиданным прибытием госпожи в панике бросились будить шехзаде. Мехмед спал тяжелым, молодым сном, когда в дверь застучали. Голос главного слуги был прерывистым от страха: — Шехзаде! Шехзаде, проснитесь! Срочно! — Он вошёл в покои и подошёл к постели. — Прибыла ваша матушка.       Мехмед вскочил с кровати, сердце бешено заколотилось. Матушка? Сейчас? Сквозь такую бурю? Холодный ужас сковал его — такое могло означать только катастрофу в столице, угрозу султану или… что-то невообразимо страшное с его сестрой или братьями. Он накинул первый попавшийся халат и, бледный, с всклокоченными волосами, выбежал в приемную.       Дверь распахнулась. Мехмед замер на пороге. Перед ним стояла Хюррем. Вид её был ужасен: плащ в снегу и льду, волосы выбились из-под капюшона, лицо — маска усталости и страха. Но когда она увидела сына — целого, невредимого, просто разбуженного — в её глазах отразилось такое смятение и облегчение, что Мехмеду стало еще страшнее. — Матушка! — Он шагнул вперед, голос дрожал. — Что случилось?! — Его руки инстинктивно схватили её холодные ладони. — Мехмед! Сын мой! — Хюррем, не в силах сдержаться, рывком притянула его к себе, обняла со всей силой отчаяния и облегчения. Слезы, которых она не позволяла себе всю дорогу, хлынули потоком. — Аллах велик, ты цел… ты здесь… — Она отстранилась, держа его за плечи, вглядываясь в его лицо, словно проверяя, не мираж ли это. — Что случилось? Как ты? Мятеж был подавлен? — Её вопросы сыпались пулями.       Мехмед смотрел на мать с полным недоумением и нарастающей тревогой. — Мятеж? Матушка, о чем вы? Все спокойно. Никакого мятежа не было! — Он покачал головой, его испуг сменился полной растерянностью. — Вы… вы почему здесь? В такую погоду? Что произошло в Стамбуле?       Теперь растерянность отразилась и на лице Хюррем. Она медленно, словно в замедленной съемке, отпустила его плечи. Её пальцы, все еще дрожащие от холода и адреналина, полезли в складки плаща и вытащили помятый, мокрый от растаявшего снега свиток. — Ты… ты не писал мне? — Её голос был едва слышен. Она протянула письмо. — Это не твоё письмо?       Мехмед схватил свиток, поднес к свету ночника. Его глаза бегали по строчкам. Лицо становилось все темнее, глаза сузились до щелочек, в них загорелся холодный гнев. — Нет. — Он выдохнул, слово прозвучало как удар кинжалом. — Это не мой почерк. И моя печать… она поддельная, видите? Рельеф мельче, орнамент чуть иной. — Он показал на восковой оттиск. — Никакого мятежа не было, матушка. Никто не осаждал дворец. Не беспокойтесь.       Хюррем закрыла глаза. Весь ужас скачки, весь страх за сына, вся физическая боль — все обрушилось на неё с новой силой, но теперь замешанное на ледяной ярости и горечи. Она поняла. Поняла мгновенно. Это вновь грязные игры. — Ловушка. — Прошептала она, открывая глаза. В них уже не было слез — только сталь и бездонная усталость. — На то, чтобы выманить меня из дворца. Из Стамбула сквозь метель… — Она не договорила, но Мехмед понял невысказанное. — Мама… — Мехмед подхватил её, почувствовав, как она вдруг пошатнулась, как будто ноги подкосились. — Иди, садись, сейчас. — Он бережно подвел её к мягкому дивану у еще теплого камина, заботливо укутал тяжелым шерстяным пледом. — Ходжа! — Крикнул он слуге. — Самый горячий шербет! Быстро! И подбросьте дров!       Через несколько минут Хюррем сидела, сжимая руками теплую чашку с благоухающим шербетом. Тепло медленно пробивалось сквозь ледяную скорлупу, сковывавшую ее тело и душу. Мехмед сидел напротив, его юное лицо было серьезным и суровым. — Кто, матушка? — Спросил он тихо, но твердо. — Кто посмел? Хатидже Хатун? Шах Султан? Их приспешники?       Хюррем кивнула, сделав глоток сладкой жидкости. Голос её был ровным, но истощенным: — Их руки, да. Они… они давно точат ножи. После смерти Валиде их ненависть расцвела пышным цветом. Они ненавидят меня. Ненавидят… — Она чуть запнулась, — …Махидевран, твоих братьев и сестру. Видят в нас угрозу. Этот фальшивый вызов… это только начало. Они хотели устранить меня. Или хотя бы выманить, чтобы действовать в Стамбуле в мое отсутствие.       Мехмед сжал кулаки. Его глаза горели. — Я поеду с вами. Сейчас. С моими людьми. Я заставлю их ответить за это! — Нет! — Хюррем резко перебила его, её рука легла поверх его сжатого кулака. — Ни в коем случае, Мехмед. Ты остаешься здесь. Ты должен править санжаком, показывать силу и стабильность. Впутывать тебя в гаремные интриги… нет. Это мое поле битвы. И я не могу дать им повод обвинить тебя в чем-либо или навредить тебе через меня. Твоя безопасность, твоя репутация — превыше всего. — Её взгляд был неумолим. — Я справлюсь. Я всегда справлялась. Мехмед хотел было возражать, увидел решимость в её глазах и сдался. Он понимал логику, но ненавидел свою беспомощность. — Но как вы будете защищаться? Они уже перешли черту! — Знание — лучшая защита, сын мой. — Хюррем позволила себе слабую, усталую улыбку. — Теперь я знаю их методы. И знаю, что они готовы на все. Это уже оружие. Я предупреждена. А предупрежден — значит вооружен. — Она допила шербет, чувствуя, как тепло и сладость возвращают ей силы. — Я вернусь в столицу с первыми лучами солнца.       Они сидели молча, мать и сын, слушая потрескивание дров в камине. Не нужно было больше слов. Тяжесть угрозы, горечь обмана, материнская забота и сыновняя ярость — все висело в воздухе. Хюррем закрыла глаза, опершись головой о спинку дивана, на миг позволив себе просто быть, под защитой сына.       Солнце, яркое и холодное, осветило заснеженные холмы Манисы. Хюррем, уже в седле, выглядела бледной, но собранной. Её взгляд был устремлен на восток, к Стамбулу. Мехмед стоял у стремени, его лицо было мрачным. — Будьте осторожны, матушка. — Сказал он тихо, но с силой. — Пожалуйста. Хюррем наклонилась, положила руку на его щеку. — И ты, сын мой. Правь мудро. И… — она наклонилась еще ниже, шепнула ему на ухо, — …будь начеку. Письма… гонцы… Проверяй все. Дважды. Они могут попробовать добраться до меня через тебя. Мехмед кивнул, сжав её руку. — Обещаю.       Хюррем выпрямилась, взгляд её стал твердым и холодным, как январский лед. — Вперед! — Скомандовала она охране. Конь рванул с места.       Она уезжала не побежденной, а разъяренной. Фальшивый вызов, ночная скачка, страх за сына — все это было объявлением войны. И Хюррем возвращалась в свою столицу, чтобы эту войну принять. Ветер трепал её плащ, унося назад, в Манису, сыновнее беспокойство и вперед — навстречу новой, еще более опасной схватке в змеином логове Топкапы.