Береги(сь) меня

***

      Тревожный сон Махидевран прервал настойчивый голос за дверью: — Госпожа! Госпожа, проснетесь, пожалуйста!       Махидевран открыла глаза, сердце отозвалось привычным стуком страха — каждое неожиданное пробуждение теперь было окрашено ожиданием беды. Утренняя тошнота уже подкатывала к горлу. — Войди. — Хрипло позвала она.       Вошла молодая, незнакомая служанка, потупив взгляд. — Шехзаде Мустафа зовет вас. Очень настойчиво. Кажется, ему что-то приснилось страшное, он плакал. — Пробормотала она, опустив голову.       Мысль о сыне, испуганном и зовущем мать, мгновенно пересилила и дурноту, и усталость, и смутную тревогу. Мустафа. Её мальчик. Единственный свет в этой кромешной тьме, помимо Хюррем. — Сейчас. — Махидевран с усилием поднялась с постели, накинула теплый халат поверх ночной рубашки. Голова кружилась. — Иди, скажи, что я иду.       Служанка быстро поклонилась и вышла. Махидевран сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять подступающую тошноту и слабость в ногах. Надо идти. Мустафа ждет. Она вышла из своих покоев в пустынный, холодный коридор. Тусклый свет от факелов с улицы едва пробивался через высокие окна, затянутые инеем. Гулкой тишиной давило. Она пошла по знакомому пути к покоям сына, прислушиваясь к собственным шагам, эхом отдающимся в камне. Где служанка? Она должна была ждать или идти рядом? Неловкость и новая волна тревоги сковали грудь.       Поворот. И Махидевран замерла. Впереди, в месте соединения двух коридоров, стояла группа. Не служанок, спешащих по делам, а сбившихся в тесный, угрожающий полукруг женщин. Их лица были знакомы — горничные из дальних покоев, обычно невидимые, незначительные. Но сейчас их глаза… Глаза горели холодной, нечеловеческой ненавистью. В руках одной из них, высокой и костлявой, пылал факел. Его живое, неровное пламя бросало зловещие, пляшущие тени на их ожесточенные лица и на стены, делая выражение еще более чудовищным. Воздух запахло дымом и смолой.       Махидевран почувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставив ледяную пустоту. Ноги стали ватными. Она инстинктивно сделала шаг назад. — Что… что вы здесь делаете? — Её голос прозвучал чужим, слабым и прерывистым. Женщина с факелом вышла на шаг вперед. Пламя осветило её тонкие, поджатые губы в злобной усмешке. — Ждем тебя, змея. — Её голос был шипящим, как раскаленный металл в воде. — Ждем тебя и твою подружку-ведьму Хюррем. Думали, ваша подлость останется безнаказанной? Думали, мы не знаем, как вы воруете деньги? Думали, мы не знаем, как вы урезаете дрова и еду для простых рабынь? Думали, мы не знаем, как вы забираете все дрова себе и своим детишкам.       Другие заворчали, как стая голодных псов, сжимая кулаки или хватаясь за скрытые под одеждой предметы. Махидевран увидела блеск ножа у одной в рукаве. Ужас, чистый, животный, ледяной, вонзился ей в горло, сдавил легкие. Это было безумие, страшная ложь, но эти глаза… в них не было сомнений, только ярость и жажда расправы. — Вы… вы ошибаетесь. — Прошептала она, отступая ещё шаг. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Каждый мускул кричал: Беги! — Ошибаемся? — Костлявая засмеялась, коротко и резко. — Сейчас ты узнаешь, кто ошибся. Расплата пришла.       Служанка двинулась вперёд к ней. Махидевран не думала. Инстинкт самосохранения, умноженный на жгучую потребность защитить ребенка внутри, сжал её в пружину. Она резко развернулась и побежала. Бежала, как никогда не бегала, спотыкаясь о подол халата, чувствуя, как холодный воздух режет легкие, как слабость пытается подкосить ноги. За спиной раздались вопли, топот ног. Они гнались. Пламя факела бросало её бегущую тень на стены, огромную и искаженную, как в кошмаре.       Она влетела в свои покои, с силой захлопнула тяжелую дверь. Дрожащими, не слушающимися пальцами с грохотом задвинула первый, массивный железный засов. Потом второй, поменьше. Щелк. Звук замка был жалкой надеждой против безумия снаружи. Она отбежала от двери, в глубь покоев, в самую дальнюю комнату. Там не было оружия. Ни кинжала, ничего. Только мебель и холод. Она метнулась в угол, за массивный сундук, прижалась спиной к стене, съежившись в комок. Колени подогнулись, она соскользнула на ледяной каменный пол. Дыхание свистело в горле, сердце бешено колотилось о ребра. Снаружи послышались удары в дверь. Сначала кулаками, потом чем-то тяжелым. Дерево трещало под натиском. Звенели замки. Голоса слились в дикий, нечленораздельный рев ненависти. — Аллах… Милосердный… Милостивый… — Она зашептала молитву, прижимая ладони к животу, к тому месту, где бился еще один, беззащитный, крошечный пульс жизни. Слезы текли по лицу, но она их не чувствовала. Весь мир сузился до этого угла, до ударов в дверь и до жгучего страха, который парализовал все, кроме молитвы. — Защити нас… Защити моего ребенка… Хюррем… — Мысль о возлюбленной пронзила болью. — Где же ты?       Страшный треск разорвал воздух. Звон разбитого металла. Дверь не выдержала. Грохот падающего дерева, топот ворвавшихся ног, злобные возгласы. Они были здесь. В её покоях. Шаги приближались к спальне. Быстро, уверенно. Они знали, где искать. Махидевран вжалась в угол, пытаясь стать невидимой. Но тени от факела уже заплясали на стенах ее убежища. Они вошли. Их лица, искаженные торжествующей злобой, заполнили дверной проем. Женщина с факелом шла впереди. Её глаза нашли Махидевран в углу. — Ага. — Прошипела она. — Вот где крыса спряталась.       Они набросились молниеносно. Трое схватили её за руки, с нечеловеческой силой выдернули из-за сундука. Ещё двое прижали ноги к холодному полу. Она дергалась, как пойманная птица, пыталась вырваться, закричать, но чья-то грубая ладонь с силой прижалась к её рту, перекрывая дыхание, оставляя только хрип. Запах пота, грязной одежды и страха заполнил ноздри. Она видела только ненавистные лица над собой и пляшущее пламя факела, которое приближалось. Ужас сковал её сильнее рук держащих. Это было хуже смерти.       Женщина с факелом наклонилась низко. Её дыхание, горячее и зловонное, опалило лицо Махидевран. В глазах горели безумие и удовольствие. — Говорят, вам холодно, не так ли? — Её голос был сладок от яда. — Вы и ваша госпожа мерзнете в своих роскошных покоях? Мы вас сейчас согреем. Очень хорошо согреем. Навсегда.       И она прижала раскаленный конец факела к щеке Махидевран.       Это была не просто боль. Это было вселенское разрушение. Мгновенная, ослепительная вспышка чистого, невыносимого агонизирующего огня, впившегося в плоть. Резкий, отвратительный звук горящей кожи и жира. Сладковато-тошнотворный, непередаваемо ужасный запах собственной горелой плоти, заполнивший нос и рот, вызывающий рвотный спазм даже сквозь перекрытое дыхание. Живая ткань, плавящаяся, сворачивающаяся под неумолимым жаром металла и смолы. Боль пронзила не только щеку, она ударила в мозг, в позвоночник, выжгла все мысли, все чувства, кроме этого чудовищного, всепоглощающего мучения. Её тело вздыбилось в немом, судорожном крике, который не мог вырваться наружу из-за ладони на рту. Глаза закатились, мир превратился в бушующее красное море огня и боли. Она чувствовала, как кожа пузырится и чернеет, как огонь прожигает глубже. Казалось, это длилось вечность. Вечность чистейшего ада.       Потом факел убрали. Боль никуда не делась, она пульсировала невыносимым, обжигающим шаром на лице, но сознание, не выдержав пытки, на миг отключилось. Она обвисла в руках держащих, полубессознательная, с дымящейся, страшной черно-красной раной на левой щеке, от которой валил едкий дымок. Слезы, слюна и кровь смешались на подбородке. Последнее, что она услышала сквозь звон в ушах, был злобный шепот: — Надеюсь, ты согрелась, и запомнила это раз и навсегда.       Шаги удалились. Дверь хлопнула. Махидевран осталась лежать на холодном полу в луже собственной крови и ужаса, с лицом, пылающим адской болью, с душой, разорванной в клочья, с единственной мыслью в помутненном сознании: Ребенок… Хюррем… А потом тьма поглотила её, став единственным спасением от невыносимой реальности. Холод камня под щекой был ничто по сравнению с жаром, выжигающим её изнутри и снаружи.