Береги(сь) меня

***

      Холодное январское солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая заснеженные стены дворца в кровавые оттенки, когда небольшой отряд всадников, покрытых дорожной грязью и ледяной коркой, въехал во двор. Хюррем, закутанная в темный плащ, вышла из повозки с грацией, не выдававшей адской усталости после бешеной скачки обратно. Её глаза, холодные и острые, как льдины, мгновенно выхватили из толпы встретивших слуг знакомую фигуру. Сюмбюль-ага, главный евнух гарема, её верный слуга, не просто ждал — он метался. Его обычно невозмутимое лицо было серым, глаза полными ужаса. Не дожидаясь, пока она ступит на землю, он бросился вперед, забыв о церемониях, и упал ниц прямо в снег у ее ног. — Хюррем Султан! Аллах велик, вы вернулись! — Его голос был сдавленным шепотом, полным отчаяния. — Беда! Страшная беда!       Хюррем почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не Мехмед… Нет, не в Манисе… — Что? — Её собственный голос прозвучал хрипло. — Говори! Немедленно!       Сюмбюль поднял голову, его глаза блестели слезами. — Госпожа… Махидевран Султан… — Он сглотнул ком в горле. — Прошлой ночью на неё напали! В её же покоях! Служанки! Звери! Они… они…       Он не мог выговорить. Но Хюррем уже не слушала. Сердце её остановилось, потом рванулось в бешеной скачке. Все остальное перестало существовать. Она рванулась вперед, сметая всех на своем пути. Её плащ развевался, как крылья черной птицы, несущейся навстречу кошмару. Лестницы, коридоры — все мелькало бессмысленным пятном.       Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Воздух здесь был тяжелым — запах лекарственных трав, мазей и… чего-то приторного, горелого. Тусклый свет от камина и пары свечей едва рассеивал мрак.       Махидевран сидела на краю широкой кровати. Не лежала, а именно сидела, неестественно прямо, как кукла. На ней было простое ночное платье. Но лицо… Лицо было скрыто. Не платком, не вуалью, а плотной, глухой накидкой из мягкой темной ткани, похожей на монашеский куколь. Она закрывала все — лоб, щеки, подбородок, оставляя лишь узкую прорезь для глаз. И эти глаза… Они были открыты, но смотрели не на дверь, не на вошедшую Хюррем, а куда-то внутрь себя, в пустоту. В них не было ни слез, ни страха — только ледяная, мертвенная пустота и глубокая, бездонная боль, которую не мог скрыть даже куколь. — Махидевран… — Имя сорвалось с губ Хюррем хриплым стоном. Она подбежала, опустилась перед ней на колени, схватив её холодные, безжизненные руки. — Махидевран! Солнце мое! Что они с тобой сделали?! Говори! Посмотри на меня! — Она трясла её руки, пытаясь вернуть в реальность, но Махидевран была как изваяние. Лишь её дыхание, поверхностное и прерывистое, выдавало, что она жива.       Хюррем обняла её, прижала к себе со всей силой, которую могла собрать. Она чувствовала, как худое тело подруги дрожит мелкой, постоянной дрожью, как будто изнутри. И тогда лед тронулся. Из-под темной накидки вырвался тихий, душераздирающий стон. Потом ещё один. Потом тело Махидевран содрогнулось в беззвучных рыданиях. Она не вырывалась, не говорила — она просто обвила руками Хюррем и зарылась лицом в её плечо, глухо, отчаянно плача. Её слезы пропитывали ткань плаща Хюррем, горячие и бесконечные. — Тише… тише… — Шептала Хюррем, сама едва сдерживая рыдания, гладя её по спине, по голове, ощущая под тканью неестественную выпуклость повязок. Её сердце разрывалось от боли и ярости. — Я здесь. Я с тобой. Все кончено. Они не тронут тебя больше. Никто. Клянусь Аллахом. — Она целовала ткань, покрывавшую её лоб, виски, шею, где только могла достать губами. — Покажи мне. — Прошептала она наконец, голос дрожал, но был тверд. — Покажи мне лицо, солнышко. Дай мне увидеть. Дай мне знать.       Махидевран резко замотала головой, зарылась глубже, словно пытаясь спрятаться. Её рыдания стали громче, истеричнее. — Не-не надо… не смотри… — Вырвалось у неё сквозь рыдания, голос хриплый, чуть ли не детский от ужаса и стыда. — Махидевран. — Хюррем взяла её лицо в свои руки, заставив поднять голову. Её глаза горели решимостью сквозь слезы. — Я люблю тебя. Не твое лицо. Тебя всю. Всегда. Покажи мне. Я должна видеть. Я должна знать, что они сделали, чтобы отплатить им сполна. За каждую твою слезу. За каждую каплю крови.       Махидевран замерла. Потом, медленно, с бесконечной неохотой и страхом, она кивнула. Её руки дрожали, когда она потянулась к завязкам у затылка. Хюррем помогла ей, её пальцы были увереннее. Ткань сползла.       Под ней… не было лица. Точнее, было, но его не узнать. Весь левый бок, от виска почти до подбородка, представлял собой ужасающую картину. Толстые слои пропитанных мазью повязок покрывали чудовищный ожог. Но по краям, там, где повязка отходила, было видно обугленное, пузырящееся мясо, струпья черного и багрового цвета, растекшуюся, застывшую кожу. Веко было опухшим и неестественно вывернутым. Отвратительный сладковато-гнилостный запах горелой плоти стал сильнее. Это была не рана. Это было поругание. Уничтожение красоты, личности, самой сути.       Хюррем втянула воздух со свистом. Весь цвет сбежал с её лица. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать, не разрыдаться. Её пальцы, только что ласковые, впились в подол собственного платья, сдерживая трясущуюся ярость. Глаза, полные слез секунду назад, стали сухими и мертвыми, как камни. В них поселилась абсолютная, ледяная пустота убийцы. — Жив… ребенок? — Выдохнула она, едва шевеля губами.       Махидевран снова зарыдала, мотая головой.       Хюррем закрыла глаза. На миг. Когда открыла — в них не осталось ничего человеческого. Только расчетливая, абсолютная ярость и холодная решимость. Она встала. Действовала быстро, методично. Вытащила из своего сундука накидку — не простую, а роскошную, из темно-фиолетового бархата, отороченную серебристым мехом горностая. Символ статуса. Символ силы. Аккуратно, нежно накинула её на голову Махидевран, скрыв ужас под тканью и мехом. Помогла ей надеть поверх халата теплый кафтан, застегнула каждую пуговицу с нежностью, контрастирующей с ледяным взглядом. — Вставай. — Голос был тихим, но стальным. — Мы идем.       Она взяла Махидевран под руку, почувствовав, как та опирается на неё, дрожа всем телом. Они вышли. Словно по мановению жезла, коридоры гарема опустели. Лишь Сюмбюль и несколько верных евнухов шли следом, их лица были каменными.       Хюррем вошла, ведя Махидевран, как королева ведет свою израненную тень. Она встала посреди гарема. Её фигура, в дорожном плаще поверх бархата и меха, излучала смертоносную мощь. Взгляд, медленно скользящий по собравшимся хатун, служанкам, евнухам, заставлял кровь стынуть в жилах. В гареме повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Махидевран. — Привести каждую. — Голос Хюррем прозвучал низко, без повышения тона, но его услышали в самых дальних углах. — Всех. Немедленно!       Евнухи бросились исполнять. Через несколько минут перед Хюррем и Махидевран стояла шеренга перепуганных, бледных девушек. Они не смели поднять глаз. — Махидевран Султан. — Хюррем повернулась к подруге, голос смягчился на миг. — Укажи. Кто из этих тварей прикоснулся к тебе? Кто держал? Кто жёг? Махидевран вздрогнула. Она подняла руку, дрожащую, но указательный палец был вытянут. Он медленно, неотвратимо двигался по шеренге. — Она… она с факелом… — Шепот был полон ужаса. — Эти держали… руки… ноги… Эта прикрывала рот… Эта стояла у двери… Эта смеялась… — Палец указывал в воздух, метя точно. Восемь девушек. Восемь лиц, побелевших от ужаса, когда на них пал этот страшный указующий перст. Одна попыталась вырваться — евнухи схватили её мгновенно.       Хюррем не спускала с них глаз. Ни тени сомнения, ни капли жалости. — Эту восьмерку — в темницу под кухней. Немедленно. Остальных — вон. — Её приказ был исполнен молниеносно. Виновных поволокли, они завывали, молили о пощаде, но их голоса быстро стихли за дверями.       Хюррем повернулась к Сюмбюлю. — Приготовь место и мой кинжал. Я сама. Сюмбюль побледнел еще больше, но лишь низко поклонился: — Слушаюсь, госпожа.       Сырость, смрад, тусклый свет одного факела. Восемь девушек, связанные, стояли на коленях в лужах нечистот, их лица искажены животным страхом. Дрожали как осиновые листы. Вошла Хюррем. Она сняла дорожный плащ. На ней был темный, строгий кафтан. В руке — изогнутый турецкий кинжал. Лезвие холодно блестело в свете факела. Её лицо было спокойно. Слишком спокойно. Словно маска. Лишь глаза горели тем самым ледяным пламенем. Она подошла к первой девушке — той самой, костлявой, с факелом. Та завыла, прижимаясь к грязному полу. — Госпожа, прошу, пощадите! Мы всего лишь исполняли приказ! Нам приказали Хатидже и Шах султан! Мы не виновны!       Хюррем не стала слушать. Она схватила девушку за волосы, резко откинув её голову назад, обнажив шею. Движение было выверенным, быстрым. Кинжал блеснул.       Тупой, влажный звук рассекаемой плоти. Теплая алая струя хлынула на грязный камень, брызнула на ноги Хюррем. Девушка захрипела, судорожно дернулась и обмякла. Хюррем отпустила её. Тело рухнуло.       Она перешла к следующей. Та, которая держала руки. Сопротивлялась отчаянно. Хюррем ударила её рукоятью кинжала в висок, оглушив, потом так же быстро и эффективно перерезала горло. К третьей. Которая прикрывала рот. Девушка рыдала, моля о пощаде. Хюррем смотрела на неё без эмоций. Кинжал скользнул. Мольбы превратились в кровавый пузырь.       Она шла по ряду. Методично. Без спешки. Без лишних слов. Каждый удар — точный, смертельный. Каждый звук разрезаемой плоти — приговор не только этим восьми, но и тем, кто их послал. Каждый хрип умирающей — отголосок безмолвного крика её ребенка. Кровь текла ручьями, смешиваясь с грязью, запах железа и смерти заполнил тесное пространство. Лицо и руки Хюррем были забрызганы алой краской. Она не обращала внимания. Она исполняла правосудие. Материнское. Любовное. Беспощадное.       Когда последнее тело захрипело и затихло, Хюррем стояла среди лужи крови и тел. Она дышала ровно. Кровь с её кинжала в её руке капала. Она посмотрела на кровавое лезвие, потом подняла глаза. В них не было ни триумфа, ни сожаления. Только пустота после свершенной мести и леденящая решимость идти дальше. До конца.       Она повернулась и вышла, не оглядываясь. Оставив залитую кровью темницу и восемь бездыханных тел — кровавую дань за поруганную любовь и загубленную невинную жизнь. Сюмбюль, стоявший у входа, бледный как смерть, молча подал ей чистую ткань. Она вытерла лицо и руки, смахнув алые капли, как пыль. Её путь лежал назад — к Махидевран. Война была объявлена открыто. И Хюррем Султан только что нанесла первый, сокрушительный удар. Но она знала — это было только начало.