Береги(сь) меня

***

      Воздух здесь был густым от запаха дорогих благовоний — амбры, розы, сандала. Тяжелые парчовые занавеси, мягкие ковры, мерцание десятков свечей в золоченых канделябрах создавали иллюзию роскоши и покоя. Шах Султан и Хатидже Султан сидели на низком, обитом бархатом диване, разделенные низким столиком с фруктами и шербетом в хрустальных кубках. Они о чем-то тихо перешептывались, лица их были спокойны, почти скучающи. Хатидже поправляла кружева на своем кафтане, Шах лениво перебирала янтарные четки.       Дверь распахнулась с такой силой, что тяжелое полотно чуть не сорвалось с петель. В проеме, залитая тусклым светом коридора, стояла Хюррем.       Она была явью кошмара. Дорогая ткань её кафтана была забрызгана темными, почти черными пятнами — засохшей кровью. Лицо, обычно столь выразительное, было маской ледяной ярости и абсолютной пустоты. Глаза, глубоко запавшие от бессонницы и горя, горели нечеловеческим, хищным блеском. В правой руке, сжимавшей его как продолжение своей воли, она держала кинжал. Лезвие, не вытертое дочиста, тускло поблескивало влажным, темно-красным светом. Запах — резкий, медный, невыносимый запах свежей крови — ворвался в благоуханную комнату, смешавшись с ароматами роз и сандала в отвратительный коктейль.       Сестры вздрогнули, разом обернувшись. Спокойствие слетело с их лиц, сменившись шоком и мгновенным, животным страхом. Хатидже вскрикнула, прижав руку к груди. Шах замерла, четки выскользнули из её пальцев, рассыпавшись по ковру с тихим стуком. Хюррем не произнесла ни слова приветствия. Её взгляд, тяжелый и неумолимый, как гильотина, скользнул с одной сестры на другую. Затем она резким, отточенным движением швырнула окровавленный кинжал на роскошный ковер у их ног.       Тупой звук металла о ткань и камень. Кинжал лег лезвием вверх, его загнутый конец зловеще указывал на сестер. Темные капли стекали с него на нежный узор ковра. — Ваши верные служанки. — Голос Хюррем прозвучал низко, хрипло, словно скрип ржавых ворот ада. Он был лишен всякой интонации, кроме леденящей ненависти. — Просили передать вам низкий прощальный поклон. Все восемь. — Она сделала паузу, дав каждому слову вонзиться, как нож. — Они кланяются вам из самого пекла. Где им самое место.       Шах и Хатидже переглянулись. Мгновение в их глазах мелькнуло понимание — жуткое, окончательное. Она знает. Она сделала это. Сама. Но маски знатных госпожей выкованные годами интриг, мгновенно вернулись на место. Шах подняла бровь с преувеличенным недоумением, её губы сложились в презрительную гримасу. — Что за варварские выходки, Хюррем? — Её голос старался звучать спокойно, но в нем дрожала тонкая струна страха. — Как ты смеешь врываться сюда? И что это за… мерзость? — Она кивнула на кинжал, будто это была дохлая крыса.       Хатидже, бледная как полотно, попыталась отрицать: — Какие служанки? О чем ты? Ты, кажется, совсем разучилась соблюдать приличия! И вид у тебя… отвратительный! Ты больна? Или просто спятила от своей власти?       Их фальшь, их притворное неведение взорвали последние оковы сдерживания в Хюррем. Ярость, копившаяся с момента её возвращения, с вида искалеченной Махидевран, с новости о потерянном ребенке, с ужаса темницы — вырвалась наружу сокрушительным вулканом. — Приличия?! — Её крик потряс стены, заставил свечи замигать. Она шагнула вперед, к дивану, её фигура казалась огромной, наполненной смертоносной силой. — Вы смеете говорить мне о приличиях?! Вы, которые подослали этих тварей?! Вы, которые приказали им вломиться в покои беззащитной женщины ночью?! Вы, которые велели им пытать её?! Жечь её лицо огнем?! — Каждое слово было как удар бича. — Вы, которые убили её нерожденного ребенка?! — Голос Хюррем сорвался на визг нечеловеческой боли и ярости. Слезы гнева и горя, которых не было в темнице, хлынули у неё из глаз, смешиваясь с засохшими брызгами крови на щеках. — Вы убийцы! Подлые, трусливые убийцы! Вам место в преисподне, а не в этих роскошных покоях!       На лицах сестер на миг промелькнуло нечто, похожее на тень… не раскаяния, но острого, неприятного укола. Особенно у Хатидже. Она слегка отвела взгляд, губы её дрогнули. Ребенок. Они не рассчитывали на это. Им было… неприятно? Стыдно? Но лишь на мгновение. Защитная броня цинизма и ненависти мгновенно восстановилась. Шах встала, её лицо исказила гримаса гнева и высокомерия. — Ты обвиняешь нас в чудовищных вещах без единого доказательства! — Её голос звенел фальшью. — Это твоя подружка, похоже, навлекла на себя гнев Аллаха! А ты, ослепленная своей порочной привязанностью, готова обвинить в этом весь свет! Убери эту гадость и убирайся вон! Пока я не позвала стражу!       Хатидже кивнула, пытаясь собрать остатки достоинства: — Да, уйди, Хюррем. Ты не в себе.       Успокойся и приходи, когда будешь способна здраво мыслить.       Их равнодушие, их попытка свалить вину на саму жертву, — это было последней каплей. Ярость в Хюррем внезапно схлынула, сменившись абсолютной, леденящей пустотой и холодной, как сталь, решимостью. Слезы высохли. Она выпрямилась во весь рост, её взгляд стал пронзительным и невыносимо тяжелым. Она медленно, не спуская с них глаз, наклонилась. Её пальцы, сильные и уверенные, сомкнулись на рукояти окровавленного кинжала. Она подняла его. Капли засохшей крови осыпались на ковер. Она не отводила взгляда от их побледневших лиц. — Войну… — Её голос был теперь тихим, шепотом, от которого кровь стыла в жилах. Но каждое слово падало, как отточенный клинок. — Войну начали вы. — Она медленно провела пальцем по лезвию, снимая кровавую корочку. — Теперь её правила буду диктовать я. — Её глаза, полные предвестия ада, впились в них. — И вы узнаете… что значит по-настоящему бояться. До последнего вздоха. До последней капли крови.       Она больше ничего не добавила. Развернулась и вышла. Резко, решительно. Дверь захлопнулась за ней с гулким, окончательным звуком, похожим на удар гроба.       В покоях воцарилась мертвая тишина. Запах крови все ещё висел в воздухе, смешиваясь с благовониями. Шах Султан медленно опустилась на диван. Её руки дрожали. Хатидже схватилась за кубок с шербетом, но не смогла поднести его ко рту — пальцы тряслись слишком сильно. Их переглядывание уже не было исполнено уверенности. В нем читался вопрос, внезапно ставший очень реальным и очень страшным: Что она сделает? И страх, настоящий, глубокий страх, впервые за долгие годы заполз в их изнеженные, жестокие сердца. Они развязали войну с демоном. И демон только что явил им свое истинное лицо. Игра изменилась навсегда.