Береги(сь) меня

***

      Туман, как молочная река, затянул Босфор и холмы Стамбула. Воздух звенел предрассветной прохладой. Караван — не парадный выезд султана, а скромный, но хорошо охраняемый — тихо двинулся от Служебных ворот Топкапы, трое крытых повозок. В первой, самой красивой повозке, обитой внутри темно-синим бархатом с толстыми подушками, ехали Хюррем и Махидевран. Занавеси были пока опущены, создавая уютную полутьму. Махидевран сидела, закутавшись в шаль, её взгляд был устремлен в никуда, пальцы бессознательно мятли край ткани. Глаза ещё хранили тень ночных кошмаров. Хюррем, не говоря ни слова, взяла ее холодную руку в свои теплые ладони, просто держала.       Туман рассеялся, уступив место яркому летнему солнцу. Занавеси откинули. Перед ними открылся мир, которого Махидевран не видела годами: бескрайние холмы, покрытые изумрудной щеткой молодой травы, усыпанные алыми маками и золотыми лютиками. Воздух был напоен влажной землей, полынью и далекими апельсиновыми рощами. В соседней повозке — жизнь: смех Михримах, уже с достоинством молодой госпожи, но сегодня позволившей себе быть просто сестрой, возгласы Селима, норовившего высунуться из окна так, что ветер трепал его рыжеватые кудри и восторженные крики Мустафы, его любопытству не было предела. На остановках у ручья дети высыпали наружу. Михримах с важностью поправляла Селиму плащ, Мустафа носился по лугу, собирая в кулак одуванчики. Хюррем и Махидевран шли чуть в стороне, вдыхая полную грудью свободу. Махидевран впервые за долгое время подняла лицо к солнцу, и Хюррем увидела в её глазах не боль, а изумление, как у человека, вышедшего из темницы. Мустафа подбежал и сунул им в руки помятый букетик полевых цветов: — Мама, это тебе! — Сказал он и подал два букета в руки девушкам. — А это, Хюррем, тебе!       Простое слово «мама», сказанное так естественно в присутствии детей и верных слуг, вызвало у Махидевран первую за этот день легкую, настоящую улыбку. Хюррем сжала её руку сильнее.        Когда вдали показались белоснежные стены и красные черепичные крыши резиденции Шехзаде Мехмеда, по стенам пронесся сигнал трубы. Ворота распахнулись, и навстречу семье вышел сам Мехмед. Юношеская стройность уже начала обретать мужскую стать. Его лицо, обычно сосредоточенное под тяжестью управления санджаком, теперь сияло чистой, детской радостью. Он пришпорил коня, опередив свиту, и подскакал к коляске матери. — Матушка! — Его голос, ломающийся между юностью и зрелостью, был полон счастья. Он ловко соскочил с седла, почти не глядя на подбежавшего конюха.       Первым делом склонился к руке Хюррем, но тут же выпрямился и его взгляд, теплый и осознанно уважительный, нашел Махидевран. — Махидевран! Как я рад тебя видеть!       Он не просто поздоровался. Он признал её значимость здесь, в его доме. Это было важнее любых слов. Потом его обступили младшие: Михримах с изящным поклоном, Селим, пытавшийся выглядеть важным, и Мустафа, виснувший на брате: — Мехмед! Мехмед! Я так рад тебя видеть! Нам надо успеть столько всего сделать! Мехмед лично провожал их по прохладным мраморным коридорам. Покои для Хюррем и Махидевран были рядом, соединенные общей гостиной. Мехмед, ловив понимающий взгляд матери, лишь едва заметно кивнул. Детям отвели солнечную, шумную комнату рядом, полную игрушек, книг и даже маленького ручного сокола Селима, привезенного из Стамбула. Воздух пах свежей штукатуркой, воском и спокойствие.       Ужин проходил не в парадном зале, а в личных покоях Мехмеда — просторной комнате с низим потолком, уставленной книгами и картами. Пол был устран толстыми коврами и десятками мягких, разноцветных подушек. Низкий столик ломился не от изысканных яств, а от домашней еды. Горели не люстры, а множество маленьких масляных ламп и свечей в нишах, создавая теплый, домашний полумрак.       Все сидели на подушках, скрестив ноги или подобрав их под себя. Исчезла вся дворцовая иерархия. Михримах, забыв о светских манерах, с восторгом рассказывала о том, как Селим чуть не упал с лошади, пытаясь повторить трюк конюха. Селим горячо оправдывался. Мустафа, уютно устроившись между Мехмедом и Махидевран, с важным видом кушал виноград, делясь ягодой с мамой. Хюррем и Махидевран сидели рядом. Их руки под столом иногда находили друг друга, пальцы сплетались на мгновение. Махидевран улыбалась. Не натянуто, а легко, слушая рассказы детей. Тени под глазами казались менее глубокими. Когда пиршество было в самом разгаре, Мехмед поднял свою пиалу с гранатовым шербетом. Его лицо стало серьезным, но глаза светились теплом. Он посмотрел на Хюррем, потом на Махидевран, затем обвел взглядом всех детей. — За то, что мы вместе. За то, чтобы в этих стенах всегда было тепло от смеха самых дорогих моему сердцу людей. Да будет благословенен!       Он отпил. Все, даже маленький Мустафа, серьезно подняли свои чаши. Махидевран встретила взгляд Хюррем. В её глазах стояли слезы, но это были слезы облегчения и благодарности. Мехмед не просто принял её — он назвал семьей.       После ужина сытные и счастливые, все вышли в ночной сад. Воздух был прохладным, влажным, густо настоянным на аромате цветущих апельсиновых и лимонных деревьев — гордости Манисы. Где-то в листве перекликались соловьи. Фонарики, развешанные между деревьями, бросали золотые круги света на дорожки. В центре сада тихо плескался мраморный фонтан, подсвеченный изнутри.       Мехмед стал просто старшим братом. Он устроил для младших «охоту на светлячков», обещая не ловить, а только любоваться. Их смех, возгласы Селима, визг Михримах, когда светлячок сел ей на руку, и восторженный топот Мустафы — все это наполняло сад чистой, беззаботной жизнью. Мехмед поднял Мустафу на плечи, и мальчик, царственно восседая, показывал пальцем на мерцающие огоньки, казавшиеся с высоты звездами. Хюррем и Махидевран остались у фонтана. Они сидели на широком мраморном бортике, слушая плеск воды и далекий смех детей. Тишина между ними была легкой, наполненной. Хюррем осторожно обняла Махидевран за плечи. — Помнишь? — Тихо спросила Хюррем, глядя, как Мехмед осторожно снимает Мустафу с плеч. — Все те ночи, когда мы шептались в темноте, мечтая о простом… вот об этом. О смехе детей. О тишине без страха. О месте, где можно просто… дышать.       Махидевран прислонилась головой к её плечу. Она смотрела на Мехмеда, несущего на руках засыпающего Мустафу, на Михримах, что-то оживленно рассказывающую Селиму, на огоньки светлячков в темноте. — Я уже и не думала. — Прошептала она так тихо, что слова почти потонули в шуме фонтана. — Что это возможно. Что боль… может так просто отступить. Пусть ненадолго. — Она закрыла глаза, вдыхая аромат цитрусовых и запах влажного камня. — Спасибо. За то, что привезла меня сюда.       Хюррем не ответила. Она просто крепче прижала её к себе. Над ними, в просветах между ветвями апельсиновых деревьев, зажигались настоящие звезды. Розовая полоска заката догорала на западе. В этом саду, наполненном мирными звуками и любовью их необычной семьи, под звездным небом Манисы, кошмары Стамбула казались далеким, почти нереальным сном. Они нашли свой очаг. Свой временный, но бесценный островок мира. И этого было достаточно