Береги(сь) меня

***

      Берег реки близ Манисы дышал зноем и детским смехом. Солнце палило нещадно, превращая песчаную отмель в золотое зеркало, а быструю, прозрачную реку — в искрящуюся ленту. Воздух гудел от стрекоз и беззаботных криков. Селим, рыжеволосый и неугомонный в свои одиннадцать, и девятилетний Мустафа, похожий на мокрого ежика, носились по колено в воде, поднимая фонтаны брызг и визжа от восторга. Михримах, уже почти девушка, но сегодня позволившая себе забыть о строгости, осторожно заходила в прохладную воду, смеясь над выходками братьев и пытаясь удержать подол платья. А Мехмед, шестнадцатилетний властитель Манисы, сбросивший весь груз ответственности вместе с парадным кафтаном, был самым отчаянным — он то устраивал морские баталии, обливая Селима с головы до ног, то подхватывал визжащего Мустафу и швырял его на мелководье, вызывая новый взрыв хохота и брызг. Его лицо, обычно серьезное, светилось чистой, мальчишеской радостью.       Хюррем и Махидевран сидели чуть поодаль, в спасительной тени старой ивы, чьи длинные ветви почти касались воды. Они наблюдали за этой картиной счастья, их лица были расслаблены, улыбки — легкими и глубокими. Тени Стамбула, ночные кошмары, казалось, растаяли под жарким солнцем и этим шумом чистой радости. Вдруг Хюррем тихо засмеялась, сорвав несколько гибких стеблей прибрежной травы и горсть белых ромашек с солнечными серединками. — Помнишь? — Её голос был теплым, как вода в тени. — Тогда в Эдирне?       Махидевран ответила улыбкой, в которой вспыхнули теплые искры памяти. Она тоже потянулась к цветам — сорвала синие васильки, нежно-розовый клевер, веточки душистого чабреца. — Как же забыть? — Её шепот сливался с шелестом листьев. — Мы сплели венки… и поклялись в любви.       Их пальцы, ловкие от вышивки и каллиграфии, привыкшие к тонкой работе, задвигались в знакомом, почти ритуальном танце. Они плели венки. Не спеша, наслаждаясь каждым движением, подбирая цветы, заплетая стебли. Венок Хюррем получился ярким и пышным, короной из белых ромашек. Венок Махидевран — нежным и изящным, с переплетением синих васильков и розовых головок клевера, словно вобравший в себя оттенки реки и неба. — Наклонись. — Попросила Хюррем, и надела свой цветочный венец на темные волосы Махидевран, уложенные в простую косу. — Моя ночная госпожа.       Махидевран ответила тем же, увенчав огненно-медные волосы Хюррем сине-розовой короной. — А ты — моя солнечная. — Прошептала она.       Они замерли на мгновение, глядя друг на друга — две женщины с полевыми цветами в волосах, далекие от титулов султанш, снова ставшие просто Хюррем и Махидеврае, тайными влюбленными на краю мира.       Но мир на западе вдруг переменился. Лазурное небо сменилось свинцово-сизой стеной. Пушистые облака сбились в грозную, быстро надвигающуюся тучу. Резкий, холодный порыв ветра ворвался в идиллию, закрутив песок, сорвав лепестки с только что сплетенных венков и заставив иву стонать. — Гроза! — Мехмед первым вскрикнул, его голос прозвучал тревожной нотой поверх детского смеха. — К берегу! Все, быстро!       Хюррем и Махидевран вскочили. Безмятежность сменилась стремительной суетой. Михримах поспешно выбежала на берег, подбирая промокший подол. Селим рванул к сандалиям. Мустафа, только что увлеченно копавшийся в песке у самой воды, растерянно огляделся. Он был без кафтана, подумал, что дождя не будет. Первые тяжелые, ледяные капли шлепнулись на землю, оставив темные пятна. Ещё одна. И вдруг небо обрушилось. Не дождь, а стена воды, сплошной, оглушительный ливень, застилавший глаза и превращавший мир в серый, ревущий хаос. Ветер выл, вырывая листья с ивы. — Бежим! — Скомандовала Хюррем, хватая за руку Махидевран. Дети бросились к ним сквозь водяную пелену.       Мехмед оглянулся на Мустафу, который стоял, съежившись под ледяными потоками, в одной тонкой, мгновенно промокшей рубашонке. Не раздумывая ни секунды, шехзаде сорвал с себя свой собственный кафтан — теплый, добротный, уже тяжелый от воды — и накинул его на брата, кутая с головой в огромные, мокрые складки. — Держись крепче! — Рявкнул он поверх рева ливня, подхватил окутанного тканью Мустафу и взвалил его себе на спину.       И они побежали. Под ураганным натиском воды, по размокшей, скользкой земле, к укрытию у повозок. Вода хлестала по лицам, заливала глаза, хлюпала в сапогах, леденила кожу. Михримах спотыкалась, Селим смеялся сквозь шум воды, не боясь, а упоенно ныряя в стихию дикой свободы. Хюррем и Махидевран бежали рядом, их руки сцепились мертвой хваткой. Венки сползли на затылки, прибитые дождем, цветы повисли жалкими тряпочками. И они смеялись. Громко, срывающеся, почти истерично, как загнанные, но счастливые дети. Смеялись над своей промокшей до нитки роскошью, над нелепой картиной князя Манисы, несущего на спине визжащего от восторга и холода Мустафу, закутанного в кафтан, похожий на огромный мокрый мешок. Дворец встретил их хором ахов слуг и облаком пара от жаровен. Они шли по дворцу, представляя собой жалкое, смешное и невероятно живое зрелище: промокшие насквозь, в грязи по колено, с волосами, прилипшими к щекам и лбу, с венками, свисающими на шею, но с глазами, сияющими как у чертенят. Мехмед, с которого лило, как с водопада, все еще держал Мустафу, чьи торчащие из огромного кафтана ноги болтались в воздухе. Слуги кинулись за полотенцами, сухими одеждами, теплыми пледами. Вскоре вся их странная, чудесная семья собралась у пылающего камина в покоях Мехмеда. Облаченные в мягкие, сухие халаты и шерстяные пледы, они сидели грудой подушек прямо на теплом полу перед огнем. В руках у каждого дымилась пиала с густым, обжигающе-горячим шербетом — не изысканным фруктовым, а простым, медовым, щедро сдобренным имбирем и корицей, чтобы прогнать ледяной холод из костей. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом мокрой шерсти и жареного хлеба, который кто-то догадался поднести.       Хюррем и Махидевран переглянулись. Их волосы были взъерошены, щеки пылали от жара камина и шербета, на коленях у одной валялся примятый синий василек, у другой — поблекший белый лепесток ромашки. Никаких Хасеки, никаких Хатун. Только мамы — мокрые, смешные, чумазые, невероятно счастливые мамы, только что прошедшие сквозь стену ливня и вернувшиеся к теплу и смеху тех, кого они любили больше всего на свете. В этом уюте, под оглушительный стук дождя по ставням и успокаивающий треск поленьев в камине, тени прошлого казались призраками из другой жизни, смытыми этим безумным, очищающим ливнем. И этот простой, горячий, имбирно-медовый шербет был самым сладким, самым нужным напитком на всей земле.