Береги(сь) меня

***

      Сон был глубоким, мирным — редкая роскошь после дней, наполненных солнцем, смехом детей и ощущением свободы. Хюррем спала, уткнувшись лицом в подушку, еще хранящую аромат цитрусовых из сада и далекий, едва уловимый шлейф духов Махидевран, приходившей на ночь через потайную дверь.       Вдруг — шум. Не просто шаги, а суматоха. Топот бегущих ног по мраморному коридору, приглушенные, но резкие голоса, металлический звон подноса, упавшего где-то рядом. Хюррем проснулась мгновенно, сердце колотилось от предчувствия беды. Она накинула шелковый халат и вышла в коридор, едва успев заплести наспех волосы. Картина была тревожной. Служанки метались как перепуганные птицы, их лица были бледны. Старый лекарь Гази-эфенди, обычно степенный и невозмутимый, почти бежал, неся свой кожаный сундучок, его борода колыхалась в такт шагам. Воздух вибрировал от немой паники. — Что случилось? — Голос Хюррем, резкий и властный, разрезал суету. Все замерли. Одна из служанок, задыхаясь, выпалила: — Госпожа, у Шехзаде Мехмеда сильный жар! Он… он бредит!       Хюррем не помнила, как очутилась у дверей покоев сына. Она влетела внутрь, сметая с порога растерянного пажа. Воздух в комнате был спертым и горячим. Даже сквозь толстые стены чувствовалось, как пышет жаром. На огромной кровати, под горой одеял, лежал Мехмед. Но это был не её сильный, улыбающийся сын. Его лицо пылало неестественным, багровым румянцем, как перезревший гранат. Волосы были мокрыми от пота и прилипли ко лбу и вискам. Губы пересохшие, потрескавшиеся. Глаза закрыты, но веки подрагивали. И самое страшное — он бредил. Губы шевелились, выкрикивая обрывки слов, то громко, то тихий, потерянный шепот, словно от ребенка.       Лекарь Гази уже был у кровати, щупал пульс, прикладывал руку ко лбу, качал головой. Он откинул одеяло — тело Мехмеда было покрыто испариной, но при этом его била сильнейшая дрожь. — Лихорадка, госпожа. — Лекарь повернулся, его лицо было серьезным, в глазах читалась тревога. — Сильнейшая. Пульс бешеный, жар опальный. Бред — дурной знак. Надо сбить температуру немедленно, иначе… — Он не договорил, но Хюррем поняла.       Она подошла к кровати, опустилась на колени. Её рука, холодная от страха, коснулась пылающего лба сына. Он вздрогнул, его глаза на миг открылись — стеклянные, невидящие, полные жуткого бреда и страха. — Мехмед, сынок… — Её голос дрогнул, несмотря на все усилия.       В ответ он простонал и снова ушел в бредовое забытье, закатив глаза. В дверях появилась Махидевран. Она была бледна, накинув халат на ночную рубашку, её глаза широко раскрылись при виде Мехмеда. За ней стояли Михримах, Селим и Мустафа, разбуженные шумом. Лица детей были испуганными.       Хюррем поднялась. Весь её вид излучал ледяную решимость. Она повернулась к семье, к лекарю, к служанкам. Голос её был тихим, но таким твердым, что не допускал возражений: — Планы меняются. — Она посмотрела на Махидевран, потом на детей. — Вы поедете в Стамбул завтра утром, как и намечалось. Махидевран шагнула вперед, ее глаза умоляли: — Хюррем, мы не можем оставить тебя одну. — Сказала она, хоть и знала, как бы она не уговаривала, это будет бессмысленно. — Нет. — Хюррем покачала головой. Её взгляд был неумолим. — Тебе нужно вести детей домой, они могут заразиться. — Она обернулась к кровати, где её сын метался в жару. — Я остаюсь здесь. С Мехмедом. Пока я не буду уверена, что он вне опасности. Это займет… неделю. Может, больше. Но я не уеду отсюда, пока мой сын не встанет с этой кровати сам.       Она подошла к Махидевран, взяла её холодные руки в свои. Голос смягчился: — Поезжай. Обещай мне, что довезешь их благополучно. Что присмотришь за ними. Я доверяю только тебе.       Махидевран сжала её руки, слезы навернулись на глаза. Она кивнула, не в силах говорить. Она понимала. Понимала этот материнский ужас, эту железную волю. — Мы будем молиться за брата. — Тихо сказала Михримах, её голос дрожал, но она старалась быть сильной для младших. — Он поправится, матушка! — Выдохнул Селим, пытаясь скрыть свой страх.       Маленький Мустафа просто прижался к Махидевран. Хюррем обняла детей, коротко, сильно. — Конечно, поправится. Скажите отцу… что у Мехмета легкая хворь, но я остаюсь присмотреть за ним. Не волнуйте его. — Это была ложь, но необходимая. Сулейман не должен был знать, насколько серьезно положение, пока не будет ясности.       Она повернулась к лекарю и служанкам, её глаза снова стали острыми, командными: — Вы слышали? Шехзаде нужен полный покой и уход. Гази-эфенди, делай все, что в твоих силах. Я буду рядом. Каждую минуту. Принести холодной воды, чистых полотенец. И чтобы в этой комнате было тихо!       Слуги бросились исполнять приказы. Махидевран увела потрясенных детей начинать собираться в дорогу. В комнате остались только Хюррем, лекарь и её сын, горящий в огне лихорадки.       Хюррем подошла к кровати, снова опустилась на колени. Она окунула полотенце в таз с ледяной водой, принесенной служанкой, и осторожно, нежно, начала обтирать пылающий лоб Мехмеда, его шею, руки. Она шептала ему что-то, слова утешения, ободрения, молитвы — все, что могло пробиться сквозь бред. Её лицо было каменным, но в глазах горел огонь, не менее жаркий, чем у сына — огонь материнской любви и непоколебимой решимости. Она не уедет. Не смотря ни на что. Не смотря на Стамбул, на Сулеймана, на интриги, на все на свете. Она останется здесь, у этой кровати, и будет бороться за своего первенца до последнего вздоха. Эта поездка, начавшаяся как отдых от кошмаров, обернулась новой битвой. Но на этот раз её оружием были не интриги и кинжалы, а холодные компрессы, травяные отвары и бесконечная, всепоглощающая сила материнства. Она смотрела на бледное, страдающее лицо сына и клялась про себя: «Ты поправишься, Мехмед. Я не позволю тебе уйти. Клянусь Аллахом.» И в этой тихой клятве, в этом предрассветном карауле у постели больного сына, была вся суть Хюррем — львицы, готовой растерзать саму смерть ради своего детеныша.